Пространство - Джеймс С. А. Кори

устроить собаку на корабле. Я просто воспользовался готовыми решениями. – Оставив инструменты в воздухе, он почесал псину за ухом, придерживая другой рукой за челюсть, чтобы не уплыла.

– На вид сложно, – заметил Холден.

– И не всегда прилично. Я собираю Кроху в дорогу. То, что ей пригодится, куда бы ни направилась. Труднее всего с фильтрами. Оказывается, с этих собак лезет уйма шерсти. Если сразу не отловить, забивает стандартную вентиляцию.

Холден придержался за скобу. Ондатра хотела подбежать к нему, но ей не от чего было оттолкнуться.

– Не слышал, какие планы у Терезы? – спросил Холден, оттягивая разговор, ради которого пришел.

Механик взял фильтр и принялся водить по краю большим пальцем, проверяя на ощупь. Из-за сплошь черных глаз трудно было понять, куда он смотрит.

– Не-а. Последний раз я видел, как она с Алексом и кем-то из новых ребяток болтала про какой-то марсианский сериал. Вроде бы она им увлекалась – и Кит тоже его смотрел в ее возрасте. По-моему, Крохе нравится находить с людьми что-то общее, пусть хотя бы знакомые фильмы.

– Я только что из медотсека, – сказал Холден. – Заметил, что ты в нем не бываешь.

– Ну да. Автодок теперь не знает, что обо мне и думать.

– Да, – сказал Холден. – Насчет этого…

Он помялся. Не знал, как спросить, осталось ли то, что было сейчас перед ним, Амосом.

– Что тебя гложет?

– Ты еще Амос?

– Угу.

– Нет, я про то, что Амос… погиб. Его убили. А потом те ремонтные дроны взяли тело и… мне нужно знать, настоящий ли ты Амос. Амос, которого я знал.

– Конечно. Кто же еще?

Холден кивнул, скорее самому себе. Ондатра скулила и силилась подплыть к нему, болтая ногами в воздухе. Он притянул собаку к себе, пристроил на колено и стал гладить по спине.

– Для меня это важно.

– Похоже, тебе трудно принять ответ «да», кэп. Я на это вот как смотрю. Да, со мной случилось какое-то удивительное дерьмо. Я знаю кое-что, чего прежде не знал.

– Например? – спросил Холден, но Амос отмахнулся.

– Штука в том, что ты тоже прошел сквозь удивительное дерьмо. И переменился. И узнал такое, чего не знал прежде. Наоми и Алекс? Та же история. Черт, от Крохи, с какой я познакомился, мало что осталось. Такова жизнь. – Амос пожал плечами. – Вот псина, наверное, мало меняется, только морда седеет.

Ондатра махала хвостом.

– Если для тебя это философский вопрос, тогда ладно, – сказал Амос. – Но если ты меня спрашиваешь, я ли это? Я.

Холден кивнул.

– Вот и хорошо. Я должен был спросить.

– Ничего, – сказал Амос.

Холден напоследок еще почесал Ондатру. Взлетело облачко шерсти, шерстинки сплелись в сложную сетку и поплыли к воздуховоду.

– Вижу, что ты имел в виду. Алекс через тридцать пять или тридцать минут начинает торможение.

– К тому времени все закреплю, – обещал Амос.

Холден потянулся к двери. Он уже выходил, когда его остановил голос Амоса:

– Только еще одно.

Холден задержался за дверную раму. На него смотрели жутко черные глаза.

– Конечно.

– Те твари, которых разозлил Дуарте. Которые слопали Медину.

– Я понял, о ком ты, – сказал Холден.

– Среди прочего, что я теперь знаю: они собираются всех убить.

Минуту длилось молчание.

– Угу, – сказал Холден. – Это я тоже знаю.

16.  Падение Левиафана

Пролог

Сначала был человек по имени Уинстон Дуарте. А потом его не стало.

Последний момент был банален. Он находился в своем личном кабинете в самом сердце Государственного здания, сидя на диване. Его стол - из лаконского дерева с зерном, похожим на осадочную породу, - был оснащен встроенным экраном, на котором отображались тысячи различных отчетов, претендующих на его внимание. Часовой механизм империи медленно двигался вперед, и каждый оборот колеса делал механизм немного более плавным и точным. Он просматривал отчеты по безопасности с Оберона, где губернатор, реагируя на насилие сепаратистов, начал вербовку местных жителей в силы безопасности системы. Его собственная дочь, Тереза, отправилась в одно из своих незаконных приключений за пределами территории. Уединенные походы на природу, которые, по ее мнению, находились вне поля зрения лаконской службы безопасности, были важны для ее развития, и он смотрел на них не только снисходительно, но и с гордостью.

Совсем недавно он рассказал ей о своих амбициях: она должна присоединиться к нему в качестве второй пациентки Паоло Кортасара, чтобы ее сознание открылось и углубилось, как у него, чтобы она жила, возможно, не вечно, но, по крайней мере, бесконечно долго. Через сто лет они все еще будут руководить человеческой империей. Тысяча. Десять тысяч лет.

Если.

Это было ужасное давление, стоящее за всем этим. Непреодолимое "если". Если он сможет противостоять человеческой привычке к самодовольству. Если он сможет убедить огромное, бессвязное скопище людей, которым было человечество, что они должны предпринять действия, чтобы избежать участи своих предшественников. Либо они сделают все необходимое, чтобы понять и победить тьму по третью сторону кольцевых врат, либо погибнут от ее руки.

Эксперименты в системе Текома были похожи на все критические шаги, пройденные за всю историю человечества. С тех пор как первое млекопитающее решило подняться на задние лапы, чтобы видеть над травой. Если бы это сработало, это изменило бы все снова. Все изменило все, что было до этого. Это было наименее удивительной вещью в жизни.

В эти последние мгновения он потянулся за чаем, но заметил с помощью одного из странных новых чувств, которыми наделил его доктор Кортасар, что чайник уже остыл. Осознание молекулярной вибрации было аналогично физическому ощущению тепла - оно измеряло ту же материальную реальность, но простое человеческое чувство было похоже на игру ребенка на свистке по сравнению с огромным, симфоническим новым осознанием Дуарте.

Наступил последний момент.

В тот момент, когда он решил позвонить своему камердинеру, чтобы тот принес свежий чайник, и протянул руку к пульту управления, сознание Уинстона Дуарте разлетелось на части, как охапка соломы во время урагана.

Была боль - сильная боль - и был страх. Но не осталось никого, кто мог бы его почувствовать, и он быстро угас. Не было сознания, не было шаблона, некому было думать о мыслях, которые то появлялись, то исчезали. Что-то более тонкое - более изящное, более утонченное - должно было умереть. Цепочка повествования, которая считала себя Уинстоном Дуарте, была разорвана на части, но плоть, в которой он находился, - нет. Тончайшие потоки энергии в его теле попали в бурю невидимой турбулентности, лишившись согласованности.