Этногенез-3 - Максим Олегович Дубровин

всегда «сверяли время по «Славе»». Однажды я, чтобы пропустить урок, к которому не сделал домашнюю работу — кажется, это была химия — перевел стрелки «Славы» на час. И опоздал. И мама опоздала на работу. Мне влепили двойку, а маме — выговор. Ох, и досталось же мне тогда!

Беру часы, показываю.

— Помнишь?

Мама смеется.

— Да уж, додумался! Может, котлетки разогреть?

Она все время, с того момента, как я пришел, хочет меня накормить. Мой неправдоподобно юный вид мама для себя объяснила так — я просто плохо питался, исхудал и поэтому выгляжу не так, как положено мужчине в тридцать три года.

— Нет, мам, спасибо. Потом. Попозже, ладно? — отказываюсь мягко, осторожно.

Меня до слез трогает ее забота. Я очень хочу сделать что-то хорошее, доброе. Подарки не в счет. Жаль, что придется уехать. Оказывается, я здорово соскучился по дому, пусть даже такому, сменившему дислокацию.

Продолжаю экскурсию «по новиковским местам». Хрустальная вазочка в виде цветка лилии. Если перевернуть ее, то на массивной ножке можно увидеть скол. Это тоже моя работа. На какой-то Новый год в подарке, полученном на елке, оказалось несколько грецких орехов, и я не нашел ничего другого, кроме вазочки, чтобы расколоть их.

Старая, вышитая еще бабушкой салфетка на телевизоре. Телевизор новый, черный, импортный, а салфетка та самая.

Бабушка… Трогаю край салфетки, поворачиваюсь к маме. Она опускает глаза. Все понятно без слов.

— И дед?

— Да, сынок. В восемьдесят девятом. Сердце.

Проклятый хроноспазм!

Проклятый конь!

Проклятый Чингисхан!

Или это я — проклятый? Ведь, если вдуматься, именно я и есть главный виновник всех бед и неурядиц. Я, Артем Новиков. Человек, открывший шкатулку.

Недаром говорят: любопытство сгубило кошку. Я, конечно, не кошка, но от этого не легче…

ГЛАВА ПЯТАЯ

Привет из прошлого

Мама старательно избегает двух тем: надолго ли я приехал и что собираюсь делать дальше? Я, естественно, тоже обхожу их стороной. В первом случае просто не хочу расстраивать, во втором — пугать.

Как-то сам собой разговор переходит на родственников, близких и далеких. Мама говорит о своем переезде в Москву, рассказывает про Людмилу Сергеевну немало порой забавных, а порой и трагичных историй.

— Она женщина очень образованная, начитанная, на фортепиано играла, французский язык знала и немецкий. Но так вышло, что приложить свои способности ей было негде. Одно слово — муж в Секретариате ЦК, всю жизнь Николаю Севостьяновичу посвятила. Нет, жили они, конечно, красиво, что и говорить. Она фотографии старые показывала, с приемов посольских или из Кремля, так там Людмила Сергеевна — просто принцесса, глаз не отвести! Говорила — сам Хрущев цветы ей посылал. В общем, кипучая была жизнь. А когда умер Николай Севостьянович, пожалела, что все так сложилось.

— А чего жалеть-то?

— Артем, — вздыхает мама. — Ты совсем взрослый уже, должен понимать такие вещи. Не нашла время ребенка родить, не сумела след на земле оставить. Для женщины это важно.

— А для мужчины?

— Для мужчины еще важнее, но по-другому.

— Что значит «по-другому»?

— То и значит. Вот отец твой…

Мама неожиданно замолкает, встает, начинает собирать со стола чашки, блюдца. Наверное, если бы я на самом деле четырнадцать лет провел в плену и на чужбине, я бы забыл многие особенности ее поведения и привычки. Но на самом деле в пересчете на чистое время отсутствовал я всего несколько месяцев и ничего не забыл.

Когда мать вот так обрывает себя и начинает греметь посудой, это значит, что она сердита, еще не все сказала и обязательно продолжит обсуждать неприятную тему «до победного конца».

— И что отец? — подбрасываю пару поленьев в костер ее праведной злости.

— Приезжа-а-ал… — негодует мама. — При всем параде, с семейством. Лет пять прошло, как на тебя бумага пришла. Я и не ждала. Думаю, бабушка ему написала. Она с годами помягче к нему стала, сын все же. Ну, в общем, явился, не запылился. Слава богу, додумался жену свою в гостинице оставить. Открываю дверь — стоит красавец, с цветами, с подарками. Я всегда думала, что если увижу — убью на месте! А тут вроде как застыла, понимаешь, Артем? Ледяная вся сделалась.

— Пустила?

— Ага. Даже чай попили, представляешь? О тебе разговаривали… А потом он… — мать задохнулась от гнева, — он про фигурку стал спрашивать.

Я обмираю, чайная ложечка выпадает из пальцев и звякает о край чашки. Мама этого, к счастью, не замечает.

— Мол, тебе дядя Коля ценную антикварную вещицу в наследство оставил.

— Он-то откуда узнал? — спрашиваю я, с трудом ворочая языком от волнения.

— Сказал, что человек к нему приходил какой-то. Коллекционер. Дескать, знакомец Николая Севостьяновича. Якобы лошадка эта больших денег стоит. Давай, говорит, Валя, продадим фигурку. Будут тебе деньги на старость! Ну не подлец ли, а?!

Мама сгребает посуду и уносит на кухню.

Я сижу ни жив, ни мертв. В голове полный сумбур. Выходит, Нефедов был прав, когда говорил о неких людях, охотящихся за моим предметом. И смерть Генки Ямина от отравленной глюкозы в полевом медпункте — не случайность. За мной следили. Охотились. А может, люди Надир-шаха, что преследовали нас в горах Гиндукуша, имели совсем другую цель? Им нужен был вовсе не Нефедов, а я, точнее — конь? Да и был ли Надир-шах?

— Выгнала я его, — перекрикивая шум воды в мойке, сообщает мать. — Сказала: «Даже если бы и осталась фигурка, все одно не продала бы, потому как память это по Артемушке!».

Память… Я просовываю руку под рубашку и прикасаюсь к коню. Зашвырнуть бы мне еще тогда, летом семьдесят девятого, эту память в воду! Подальше да поглубже. Сколько бед удалось бы избежать.

Мама входит в комнату, вытирая мокрые руки полотенцем.

— А ты, небось, и забыл про талисман свой? Или сохранил?

— Не, потерял, — отдернув руку, качаю головой. — И забыл, да. Ерунда это все.

— Может, и ерунда. А может, и действительно ценность. Ладно, Артемка, что мы все о грустном. Ты надолго?

Она все же нашла силы задать этот вопрос. Эх, мама, мама…

— Завтра утром уезжаю, иначе никак нельзя, — и, заметив, как на ее лицо набежала тень, поспешно добавляю: — Ненадолго!

Она боком присаживается на стул, медлит — и все же задает второй вопрос, который волнует ее больше всего:

— А потом?

— Посмотрим, ма. Может, женюсь!

— Женишься? — от неожиданности мама роняет полотенце. — А кто ж невеста?

— Хорошая девушка. Дочка князя, — я улыбаюсь. — Зовут Телли.

— Ну да, — недоверчиво произносит она. — Сейчас много князей да графьев появилось. Каждый Пупкин