Фантастика 2026-86 - Женя Юркина

— Мелким? — отозвался Ершов, вздёрнув бровь. — Что ж, ладно… буду говорить вашим языком. Тогда знайте, что я люблю конкретику. Она хороша тем, что при ней труднее врать.

Некоторое время Тареев молчал. Потом, видимо решив, что терять ему уже нечего, вскинул голову и заговорил. Быстро. Зло. С тем пылом, который обычно встречается у негодяев, которые слишком долго оправдывали и убеждали сами себя перед зеркалом. И в конце концов уверовали в свою правоту.

Он начал говорить о том, что страна задыхается под гнётом советского правления. Что система прогнила. Что ей нужна свобода, а не вечная своеобразная казарма с запретами. Говорил, что народ устал жить в страхе и нищете. Что впереди всё равно неизбежны перемены и кто-то должен был ускорить их приход.

Тареев с лихорадочным блеском в глазах начал убеждать Ершова, что хотел не гибели, а, наоборот, спасения. Для всех. Он уверял, что думал о будущем, а не о сегодняшней показухе якобы утопического общества, в котором нет ни проблем, ни нужд. А все эти лунные гонки — вовсе безумие, которое сжирает силы и ресурсы страны. Мол, можно было договориться, встроиться в новый мир, перестать жить в осаждённой крепости.

Говорил он долго, горячо и вдохновенно. Аж подался корпусом вперёд, забылся.

Если бы Ершов хуже знал людей, может, даже и решил бы, что перед ним сидит идейный бедолага, которому промыли мозги. Но Ершов очень хорошо знал людей и понимал их мотивы.

Но всё равно он дал возможность Тарееву выговориться до конца, а потом спросил очень тихо:

— И самому при этом остаться не внакладе, да?

Тареев осёкся.

Ершов подался вперёд.

— Занять руководящий пост. Сесть повыше. Стать тем человеком, который «проведёт страну через перемены». Я ведь ничего не путаю?

Тареев молчал.

Тогда Ершов добил:

— Кресло генерального, Константин Павлович. Вот чего вам хотелось на самом деле.

Лицо у Тареева перекосилось, щека непроизвольно дёрнулась.

Он ещё секунду пытался делать вид, что невозмутим, а потом, будто махнув на всё рукой, вскинул подбородок и проговорил с вызовом:

— Да. И что? Что в этом такого? Если человек хочет жить хорошо, это не преступление. Я думал не только о себе.

— Ну конечно, — кивнул Ершов. — И о народе тоже. Как же без народа. Очень удобно им прикрываться, когда речь идёт о собственной заднице.

Тареев резко подался вперёд:

— Вы ничего не понимаете! Вы все здесь рабы! Вы привыкли подчиняться, а я видел дальше вас!

— Видели, — согласился Ершов. — И решили продать Родину.

Он поднялся и подошёл к окну. За окном виднелась весенняя Москва. Обычная. Летняя. Где-то там уже вовсю шла подготовка к историческому событию мирового масштаба.

Ершов ещё некоторое время смотрел на полупустую улицу за окном, потом обернулся.

— Знаете, что самое смешное, Константин Павлович? — сказал он. — Вы ведь не за свободу дрались. И не за народ. И не за будущее. Вы просто алчный дурак, которого развели, как дитя малое, пообещав конфетку. На деле вас убрали бы, как только вы доиграли бы свою партию до конца. Предателей никто не любит: и свои, и чужие.

Тареев ничего не ответил.

Да и нечего ему было отвечать.

Всё главное уже было сказано.

Ершов вернулся к столу, собрал папку и нажал кнопку вызова дежурного.

Когда дверь открылась и в кабинет вошли двое сотрудников, Тареев выглядел скверно, будто разом постарел на десяток лет.

— И знаете, что? — Ершов остановил процессию у самых дверей. — Вы всё равно проиграли. Наши долетели до Луны. Успешно высадились. А прямо сейчас с минуты на минуту начнётся интервью журналистов с нашими космонавтами. Они будут говорить оттуда, — Ершов ткнул пальцем в направлении потолка, — и весь мир об этом узнает.

С каждым новым словом Ершова Тареев ссутулился ещё больше, голову опустил низко. Так, что его подбородок почти касался груди.

— Уводите, — с брезгливостью в голосе скомандовал Ершов.

И Тареева увели.

Ершов остался в кабинете один.

Некоторое время он стоял у стола, глядя на закрывшуюся дверь. Потом медленно выдохнул, взял телефон и попросил соединить его с тем залом, где готовились к прямому включению с Луны.

Голос у него, когда соединение установилось, был обычный: ровный и деловой.

— Передайте Сергею Павловичу, — сказал он, — что у нас всё. Больше никто не будет вставлять палки в колёса.

Он положил трубку и только после этого позволил себе на секунду прикрыть глаза.

Потом снова открыл.

Работа ещё не закончилась. Просто перешла в другую фазу.

А где-то очень далеко, среди серой пыли под чёрным небом, двое людей в этот момент как раз закончили чинить свой билет домой и готовились выйти на связь с Землёй.

* * *

Москва. ЕККП.

Зал, в котором собирались провести прямое включение, был заполнен до отказа задолго до назначенного часа.

Стулья поставили вплотную, провода тянулись по полу чёрными змеями. У дальней стены стояли телевизионные камеры, возле них переминались с ноги на ногу операторы, звукоинженеры, редакторы, какие-то люди из комитетов, из министерств, из газет. В общем, сегодня здесь собрались люди из таких разномастных учреждений, которые в обычное время вряд ли собрались бы в одном месте. Но сегодня был необычный день.

Сегодня Советский Союз ждал звонка с Луны.

Ждали, впрочем, не только здесь.

У радиоприёмников и телевизоров замерли люди по всей стране. В коммунальных квартирах, где соседи, ещё вчера спорившие из-за бытовых пустяков, теперь сидели рядом и молча слушали потрескивание эфира.

В домах, где телевизор был один на весь подъезд и потому в комнату набилось столько народу, что яблоку упасть было некуда. В офицерских городках. На судах. В геологических партиях, где сигнал ловили с большими помехами. На дальних станциях.

Ждали и в редакциях иностранных газет. В барах, гостиницах и холлах посольств. Даже там, где в успех советской лунной миссии не верили вовсе, но всё равно ждали и слушали.

Потому что никто не хотел пропустить момент, который войдёт в историю либо как величайший триумф, либо как величайший провал.

В самом зале тоже ждали.

Люди старались говорить негромко, почти шёпотом, будто сама обстановка требовала понизить голос. Правда, были те, кто, наоборот, болтал чуть громче обычного, как это часто бывает у людей, которым неловко от собственного волнения и потому хочется прикрыть его любой ерундой.

Журналисты листали блокноты, готовя вопросы. Кто-то без конца протирал очки. Кто-то смотрел на часы каждые полминуты и проверял, работает ли ручка. Но были и те, кто просто сидел, сложив руки на коленях, и глядел на экран так,