"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

Он записал эту мысль в тетрадь.

За два года в этом веке он выучил: мысль, которую боишься записать, обыкновенно и есть верная.

Глава 4 (74)

Три дня Морозов не подходил к этому делу вовсе.

Это тоже была метода, выработанная давно: после того как версия рушится, к делу нельзя возвращаться сразу.

Человек, у которого только что развалилось построенное, первые дни неизбежно ищет способ его починить — и находит, потому что при желании починить можно всё. И тогда получается то, что в его прежней жизни называлось подгонкой, а здесь — обвинительным уклоном.

Поэтому три дня он занимался Терентьевым и не позволял себе думать о пятерых.

Он занимался Терентьевым: оформлял двадцать шесть эпизодов, брал санитаров, писал требование о возвращении ординатора Земцова с фронта для допроса.

И на четвёртый день, третьего января, сел и начал сначала.

Прежде того он сделал то, чего требовало ремесло: проверил, не ошибся ли, отпустив версию.

Он ещё дважды говорил с Терентьевым — на второй и на третий день, уже спокойно, без нажима — и оба раза спрашивал об одном: где он был в ночь на шестое ноября и в ночь на двадцать четвёртое октября.

Фельдшер отвечал охотно и отвечал бестолково, как отвечает человек, которому нечего скрывать и который поэтому не помнит.

Морозов проверил по журналу дежурств. В ночь на двадцать четвёртое октября Терентьев вовсе не дежурил и был дома, что подтверждала жена, соседи и лавочник, у которого он в тот вечер брал керосин.

Кузьмин Илья слёг в ночь на двадцать четвёртое.

Это было последнее, что требовалось.

Морозов выписал на большой лист всё, что имел о пяти умерших, и выписал не так, как выписывал прежде.

Прежде он искал общее. Теперь он стал искать различия.

Пятеро.

Кузьмин Илья, тридцати лет, ранение плеча, комиссия одиннадцатого октября, годен, умер двадцать шестого октября.

Гущин Пётр, двадцати шести, ранение бедра, комиссия третьего ноября, годен, умер двенадцатого ноября.

Сотников Василий, двадцати восьми, контузия, комиссия семнадцатого октября, годен, умер второго ноября.

Лапшин Кирилл, тридцати трёх, ранение кисти, комиссия третьего ноября, годен, умер девятнадцатого ноября.

Ерохин Матвей, двадцати четырёх, ранение голени, комиссия семнадцатого ноября, годен, умер двадцать девятого ноября.

Все пятеро — годны. Все пятеро — воспаление лёгких. Все пятеро умерли через девять — шестнадцать дней после комиссии.

Морозов смотрел на это и искал, чем они не похожи.

И нашёл через два часа.

Комиссия заседала в лазарете раз в две недели: одиннадцатого и семнадцатого октября, третьего и семнадцатого ноября.

Четыре заседания.

Пятеро умерших приходились на все четыре.

А теперь главное: сколько человек было признано годными на каждом?

Он затребовал эти сведения через градоначальство и получил их седьмого января.

Одиннадцатого октября комиссия признала годными двадцать два человека. Умер один.

Семнадцатого октября — девятнадцать. Умер один.

Третьего ноября — двадцать четыре. Умерли двое.

Семнадцатого ноября — двадцать. Умер один.

Итого: из восьмидесяти пяти признанных годными умерло пятеро.

Морозов положил перо.

Пять из восьмидесяти пяти — это шесть человек из ста.

Он проверил себя и по третьему разу: взял смертность по этому лазарету в целом. Тридцать три смерти на тысячу двести прошедших за три месяца — меньше трёх на сто.

То есть среди признанных годными умирало вдвое больше, чем среди всех прочих.

Это и была та цифра, ради которой стоило просидеть неделю над списками.

За полтора года в этом веке он привык, что улика — это предмет: щипцы, склянка, ботинок, расписка. И только теперь, в военной Москве, впервые получил улику, которой нельзя ни взять в руки, ни предъявить обвиняемому.

Улика была отношением двух чисел.

За месяц. Среди людей, которых врачи только что признали годными к строевой службе, то есть здоровыми настолько, чтобы идти в окопы.

Он проверил себя, как проверял всегда: взял для сравнения тех, кого комиссия признала негодными и отпущенными.

Таких за те же четыре заседания было сорок один человек.

Из них за те же месяцы умерло двое: один от гангрены, один от тифа.

Два из сорока одного — против пяти из восьмидесяти пяти. Разница была невелика по числам и огромна по существу: умирали не тяжёлые, а лёгкие. Не те, кого признали негодными по болезни, а те, кого признали здоровыми.

Дальше Морозов сделал то, ради чего вся эта арифметика и затевалась.

Он перестал спрашивать «кто их убил» и спросил иначе.

Что общего у человека, признанного годным, кроме самого признания?

И ответ пришёл сразу, потому что он его уже знал и три дня проходил мимо.

Признанный годным переставал быть больным.

Его переводили.

Мысль эту, впрочем, подсказал ему не расчёт, а тот самый девятый ответ на письмо — из Пермской губернии, от солдата Аверьянова, лежавшего в той же палате и уволенного вчистую по потере глаза.

Аверьянов писал коряво, с ошибками, длинно и не о том, о чём спрашивали.

И в середине третьего листа стояло:

«А ещё, ваше высокоблагородіе, доложу вамъ, что Петра послѣ комиссіи перевели внизъ, въ классы, и онъ приходилъ къ намъ въ палату и жаловался, что тамъ дуетъ. Онъ и одѣяло свое просилъ обратно, а ему сказали, что не положено».

Морозов прочёл эту фразу и просидел над ней полчаса.

Потом поехал в лазарет.

Морозов приехал в лазарет восьмого января и потребовал — теперь уже с бумагой от прокурорского надзора, полученной за неделю, — сведения о порядке содержания выздоравливающих.

Порядок был такой.

Раненый, поступивший в лазарет, лежит в палате.

Как только он начинает ходить и рана заживает, его переводят в команду выздоравливающих: это отдельное помещение, в Мариинском училище — две большие комнаты в нижнем этаже, бывшие классы, где стоят сорок кроватей.

Там за ним уже не следят так, как в палате: он ходит, гуляет во дворе, помогает по хозяйству, ждёт комиссии.

А после комиссии, если признан годным, ждёт отправки — от двух недель до месяца.

Нижний этаж.

Морозов спустился туда сам и постоял в этих двух бывших классах.

Помещение было холодное.

Не то чтобы нетопленое: печи топились. Но окна были огромные, училищные, в две сажени, одинарные рамы, и от них тянуло так, что у крайних кроватей человек лежал на сквозняке.

Он померил.

От крайней кровати до окна — аршин с четвертью.

Он постоял у этой кровати минуты три