"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

От окна тянуло ровно и сильно, как из щели в сенях.

Потом он попросил термометр.

Термометра в помещении не оказалось — его вообще не было ни в одной из двух комнат, — и его принесли из аптеки.

У печи было четырнадцать градусов. У окна, на высоте кровати, — восемь.

— Кто здесь распределяет места? — спросил он.

— Смотритель, — сказал сопровождавший его санитар. — Иван Захарыч.

— А по какому правилу?

Санитар пожал плечами.

— По какому придётся. Кто пришёл, тому и дают, какая свободна.

Морозов записал.

И спросил ещё одно, о чём подумал только что:

— А одеяла?

— Что — одеяла?

— Одеяла у вас всем одинаковые?

Санитар посмотрел на него с недоумением.

— Как же, — сказал он. — В палатах ватные, а тут суконные.

— Отчего?

— Так ведь тут выздоравливающие, — сказал санитар. — Им ватных не положено. Ватные для больных.

Морозов постоял с минуту.

Потом сказал:

— Покажите мне журнал перевода в команду выздоравливающих. За октябрь и ноябрь.

Журнал ему принесли через час, и он просидел над ним до вечера.

Журнал был толстый, разграфлённый и вёлся аккуратно: имя, из какой палаты, число перевода, номер койки.

Номер койки.

Морозов взял план помещения, начертанный им же утром, и стал сверять.

Койки с первого по восьмой номер стояли вдоль внутренней стены, у печей.

С девятого по шестнадцатый — посередине.

С семнадцатого по двадцать четвёртый — у окон.

И к вечеру у него сложилось то, от чего сделалось хуже, чем от версии с фельдшером.

Все пятеро умерших были переведены в нижний этаж.

Все пятеро — на кровати с семнадцатого по двадцать четвёртый номер, то есть у окон.

Морозов проверил и обратное, как проверял всегда: сколько всего человек лежало на этих восьми койках за октябрь и ноябрь.

Через восемь окон прошло за два месяца тридцать четыре человека.

Умерли пятеро.

Через шестнадцать прочих коек прошло семьдесят два человека.

Умер один — от гангрены, и его перевели вниз уже больным.

Пять из тридцати четырёх — против одного из семидесяти двух.

И все пятеро попали туда не сразу, а после комиссии: их переводили из палат, освобождая места для вновь поступающих, потому что раненых везли непрерывно, а мест не хватало.

Никто их не убивал.

Их просто перекладывали.

Здоровый выздоравливающий, которому предстояло через месяц ехать на фронт, лежал в декабрьской Москве на сквозняке под суконным одеялом, потому что ватное «для больных» и потому что его кровать в палате была нужнее тому, кого вчера привезли с раздробленной ногой.

Он простужался.

И умирал — за неделю, от воспаления лёгких, в двадцать шесть лет, в лазарете, где было двести кроватей, два врача и сколько угодно карболки.

Прежде чем уйти, он нашёл смотрителя.

Иван Захарыч оказался стариком лет шестидесяти пяти, отставным унтером, служившим при училище ещё до войны.

— Иван Захарыч, кто велел ставить кровати к окнам?

— Никто не велел, — сказал смотритель, не понимая. — Стены-то заняты. Куда ж их ставить, ежели сорок кроватей в две комнаты?

— А если меньше поставить?

— Так велено сорок, — сказал он. — У нас предписание: развернуть сорок мест.

— Кто предписал?

— Управа.

Морозов записал.

Круг замкнулся: управа предписала сорок мест, потому что раненых везли; смотритель поставил сорок, потому что предписано; кровати встали к окнам, потому что иначе они не помещались.

Виноватых не было и здесь.

Морозов вышел на Софийскую набережную в шестом часу вечера.

Было темно, шёл снег, за рекой горели огни Кремля.

Он прошёл по набережной сотню шагов и остановился у парапета.

За полтора года в этом веке он выучил про смерть простую вещь, которую в прежней жизни знал теоретически.

Здесь умирали от холода, от расстояния, от отсутствия врача, от того, что фельдшер за двадцать вёрст, а лошадь в поле. Здесь умирали от вещей, которые не имеют ни лица, ни имени и которых нельзя привести в суд.

И всякий раз, натыкаясь на это, он ловил себя на бессилии особого рода: он умел ловить людей и не умел ничего сделать с порядком.

Он стоял и думал не о деле.

Он думал о том, что за полтора года в этом веке привык искать виновного и всякий раз находил, и что это его развратило.

Здесь виновного не было.

Был смотритель Иван Захарыч, распределявший места по правилу «кто пришёл, тому какая свободна». Был порядок, по которому ватные одеяла полагались больным, а суконные выздоравливающим. Был архитектор, построивший в восьмидесятых годах училище с огромными окнами. Была война, которая привезла в Москву шестьдесят тысяч раненых на город, где для них не было ни помещений, ни одеял, ни людей.

И были пятеро крестьянских парней, признанных годными и умерших от того, что их положили к окну.

Морозов знал, как это называется в его прежней жизни. Там для этого был отдельный термин и отдельная процедура: происшествие без злого умысла, при котором вина распределяется между несколькими лицами так, что ни на одном не сходится.

Там за это отвечали. Не судом — приказом, отставкой, изменением правил.

Здесь для этого не было даже слова.

Прежде записки он проверил себя в последний раз — и проверил у того, кто мог возразить.

Он поехал к городскому санитарному врачу, Аркадию Львовичу Бенедиктову, и изложил свои цифры и свои измерения.

Врач слушал, кивал и под конец сказал:

— Вы всё правильно посчитали, и вывод ваш верен, и вы напрасно приехали ко мне.

— Отчего напрасно?

— Оттого, что я это знаю, — сказал Бенедиктов. — Я это знаю с сентября. Я подавал докладную в октябре: о температуре в лазаретах, о размещении, об одеялах. Знаете, что мне ответили?

— Что?

— Что в военное время требования санитарного надзора подлежат исполнению по мере возможности, — сказал он с расстановкой. — По мере возможности, милостивый государь. Это, если хотите, самые страшные четыре слова в русском языке.

Он снял очки.

— Пишите. Может, от полиции подействует. От медицины не действует.

По дороге он зашёл в трактир, сел и просидел час, ничего не заказав, кроме чаю.

Он думал о том, что впервые за полтора года довёл дело до конца и не получил ни обвиняемого, ни удовлетворения.