"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

— Отчего не пробовал?

— Пробовал, — сказал Свищов. — Знаешь, чем кончается? Мне тут поверить некому. Всякая моя мысль требует, чтобы прежде неё поверили в десять других, которых ещё не открыли. Я, брат, могу нарисовать турбину, а объяснить, отчего она вертится, не могу: тут теории нет.

Дом стоял не в Тюмени.

Морозов узнал об этом только в санях: в городе Иван Иванович держал квартиру для вида и для почты, а то, ради чего он приехал, находилось в стороне, за рекой, в бывшем имении, купленном в девятьсот девятом на имя очередного мёртвого купца.

Ехали три часа.

Место открылось за поворотом просёлка: широкая усадьба на пригорке — старый деревянный дом в два этажа, флигель, службы, конюшня, всё под тесовыми крышами, всё обнесено высоким забором, и над забором — берёзы.

За воротами лаяли собаки.

— Собаки-то зачем? — спросил Морозов.

— От волков, — сказал Свищов. — И от прочего. Тут, брат, до соседей семь вёрст.

Их впустил работник — молодой мужик в тулупе, посмотревший на Морозова так, как смотрят на приезжего в закрытом месте: со сдержанным недоверием.

Морозов, входя в ворота, по привычке отметил устройство.

Забор — в человеческий рост, тесовый, новый; поставлен, судя по дереву, года три-четыре назад, то есть не при покупке. Ворота — на засове изнутри. Собаки — две, на цепях, у ворот и у амбаров, то есть не для охоты и не для двора: их посадили так, как сажают, когда чего-то ждут.

Он спросил об этом вечером.

— От кого забор?

— Ни от кого, — сказал Иван Иванович. — И это чистая правда. В двенадцатом году у соседей за рекой ограбили усадьбу, троих убили. Тут, Александр Петрович, до полиции сорок вёрст, а зимой и все шестьдесят.

— И вы поставили забор.

— И собак взял, — сказал он. — Знаете, что меня в этом занимает? Я восемьдесят лет прожил, и всякий раз выходило одно: чем больше у человека того, что нельзя объяснить, тем больше вокруг него обыкновенных вещей — заборов, собак, счетов и квитанций. Я, кажется, единственный человек в России, который никогда не состарится, — и я третий год сужусь с соседом за покос.

Во дворе было чисто, натоптано, пахло дымом и сеном.

А на крыльце главного дома стоял человек, которого Морозов видел последний раз девять месяцев назад, — и человек этот за девять месяцев переменился.

Иван Иванович постарел.

Не в том смысле, в каком стареют за девять месяцев обыкновенные люди: он и теперь выглядел на свои пятьдесят. Но лицо у него сделалось серым, под глазами лежали тени, и стоял он, придерживаясь за перила.

— Простите, что не спускаюсь, — сказал он. — Я после Крещения болел и, признаться, до сих пор не в порядке.

— Что было?

— Воспаление лёгких, — сказал Иван Иванович. — Второе за два года. Первое я перенёс на ногах, второе едва не унесло. Проходите, Александр Петрович. Я вам всё покажу.

Дом изнутри оказался просторным и на удивление обжитым.

Морозов читал его на ходу, по привычке, — и читал с интересом, потому что за два года не видел ничего похожего.

Пахло щами, деревом и книгами. В сенях стояли лыжи — шесть пар, разного роста. На вешалке висели тулупы, и один был детский.

— У вас дети? — спросил он.

— Один, — сказал Иван Иванович. — Мальчик, девяти лет. Внук Марьи Тимофеевны. Она его привезла из-под Пензы позапрошлым летом: у него мать умерла, а отец пьёт.

— Он тоже?..

— Нет, — сказал Иван Иванович. — Обыкновенный. Просто его некуда девать.

Морозов записал себе и это.

Дом, устроенный для девятерых с редкой особенностью, за восемь лет оброс тем, чем обрастает всякий дом: чужим ребёнком, которого некуда девать.

Внизу — большая столовая, кухня, две комнаты для служб. Наверху — коридор и восемь дверей.

В доме жили одиннадцать человек.

Девять — те, кого летом увезли из Удельной. Доктор Кранц, приехавший с ними. И сам Иван Иванович, бывавший здесь наездами, а с осени — постоянно.

Кроме того, при усадьбе жили четверо работников: две бабы на кухне, конюх и тот молодой мужик, что открывал ворота.

— Показывайте, — сказал Морозов.

И Иван Иванович показал.

Он показал столовую, где обедали все вместе, за одним столом.

Он показал библиотеку — комнату во втором этаже, где стояло книг больше, чем Морозов видел в частных домах: четыре шкафа, и в них не романы, а справочники, атласы, медицинские руководства, подшивки журналов за двадцать лет.

Он показал комнаты жильцов — те, что были открыты.

Их обитатели за девять месяцев обжились. У одного на столе лежала работа: он резал по дереву. У другой в комнате стоял ткацкий станок. Пожилая женщина, та самая Марья Тимофеевна, которую Морозов видел в саду в Удельной, вязала.

Всё это выглядело как богадельня или как пансион — и совершенно не выглядело как тюрьма.

— Они выходят? — спросил Морозов.

— Куда угодно, — сказал Иван Иванович. — До соседней деревни семь вёрст, до Тюмени сорок. Зимой ходят на лыжах, летом ездят. Двое в прошлом году были в городе на ярмарке.

— А работают они?

— Кто хочет, — сказал Иван Иванович. — Зырянов чинит часы всей округе и берёт деньги себе. Наталья Ивановна шьёт. Сёстры держат огород и, между нами, кормят весь дом. Марья Тимофеевна нянчит внука.

— А кто не хочет?

— Тот не работает, — сказал он. — Александр Петрович, я содержу этот дом на свои и не считаю, что купил их этим. Кормлю не за работу.

— И никто не ушёл?

— Один пробовал, — сказал Иван Иванович. — В ноябре. Дошёл до деревни, переночевал у мужика и наутро вернулся сам.

— Отчего вернулся?

— А куда ему? — сказал он просто. — У него в России ничего нет. Здесь его кормят, здесь с ним разговаривают, и здесь он не сумасшедший.

Морозова поместили в комнате внизу, рядом с кабинетом.

В комнате была кровать, стол, умывальник и — что его удивило — керосиновая лампа с хорошим стеклом и стопка бумаги.

— Вам, я полагаю, понадобится, — сказал Иван Иванович, показывая. — Вы человек пишущий.

— Отчего вы так решили?

—