"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

Оттого, что вы за два года не сделали ни одного шага, которого не занесли бы в бумагу, — сказал он. — Я это заметил ещё в четырнадцатом. Всякий другой на вашем месте прятал бы, а вы пишете рапорты о собственных нарушениях.

Он усмехнулся.

— И это, между прочим, единственная причина, по которой вас до сих пор не съели.

Кранца Морозов узнал в первый же вечер.

Доктор постарел меньше, чем хозяин, и держался так же, как в Удельной: спокойно, суховато и с той особенной прямотой, которая бывает у людей, однажды заплативших за свою прямоту всем.

— Мы с вами виделись в июле прошлого года, — сказал он. — Вы приезжали ко мне с бумагой и требовали Лунёва.

— Требовал.

— И, если помните, я вам его не отдал.

— Помню.

— Так вот, — сказал Кранц. — Я хочу, чтобы вы знали: я тогда был неправ.

Морозов посмотрел на него.

— Отчего же?

— Оттого, что я прикрылся врачебным суждением там, где надо было прямо сказать: этот человек здесь по своей воле и не желает вас видеть, — сказал доктор. — А я вместо этого объявил его состояние не допускающим свидания. Я тогда защищал не его, а заведение.

Он поправил очки.

— Я за восемь лет привык защищать заведение. Это, милостивый государь, происходит со всяким, кто содержит богадельню на чужие деньги.

Разговор начался вечером, после ужина, за которым Морозов сидел вместе со всеми и молчал, разглядывая одиннадцать человек, о существовании которых полтора года назад не подозревал никто в империи.

Кабинет был единственной комнатой в доме, которая выглядела как рабочая.

Три стены — полки, и на полках не книги, а тетради: одинаковые, в тёмных коленкоровых переплётах, помеченные годами.

Морозов сосчитал взглядом. Полок было девять, на каждой десятка по двенадцать.

— Сколько их?

— Сто шестьдесят четыре, — сказал Иван Иванович. — Первая начата в восемьсот семьдесят пятом.

— И что в них?

— Всё, — сказал он. — Наблюдения, поездки, разговоры, счета. Кто где жил, у кого что было, кто когда умер. Это, Александр Петрович, единственное, что я сделал за свою жизнь, и, если хотите знать, я полагаю это своим единственным оправданием.

Морозов подошёл ближе и посмотрел на корешки.

Тысяча восемьсот семьдесят пятый. Восемьдесят второй. Девяносто первый. Девятьсот третий.

Сто шестьдесят четыре тетради, писанные одной рукой на протяжении сорока лет.

И ни одного человека на свете, который бы их прочёл.

Разговор шёл в кабинете, вдвоём.

— Итак, — сказал Иван Иванович. — Приступим. За сентябрь и октябрь из хранилища пропали три предмета. За ноябрь и декабрь — ещё два. Итого пять.

Морозов положил перо.

— Пять?

— Пять, — сказал он. — Я писал вам о трёх в октябре. С тех пор стало пять.

— Отчего не написали?

— Оттого, что вы всё равно не приехали бы раньше, — сказал Иван Иванович. — А тревожить человека сведениями, которыми он не может воспользоваться, я считаю дурным тоном.

Он придвинул к себе тетрадь.

— Изложу по порядку. Хранилище устроено в девятьсот девятом году, при покупке усадьбы. Место я вам покажу завтра. Оно надёжно, сухо и не имеет иного входа, кроме одного.

— Кто знает о нём?

— Я, — сказал Иван Иванович. — И до недавнего времени я был совершенно уверен, что этим список исчерпывается.

— Доктор Кранц?

— Не знает.

— Свищов?

— Не знает.

— Работники?

— Работники не знают даже того, что в усадьбе есть, кроме них, ещё что-нибудь, кроме дров и сена.

Морозов помолчал.

— Иван Иванович. Прежде чем мы двинемся дальше, я должен сказать одну вещь, и вы её выслушайте до конца.

— Слушаю.

— Первое, что обязан проверить всякий сыщик в деле о краже из хранилища, к которому имеет доступ один человек, — это сам этот человек, — сказал Морозов. — И я это проверю. Я буду исходить из того, что вы могли взять их сами и позвать меня, чтобы у пропажи был свидетель.

Иван Иванович посмотрел на него — и вдруг рассмеялся.

Смеялся он недолго и закашлялся.

— Простите, — сказал он, отдышавшись. — Это не насмешка. Это, если хотите, облегчение.

— Отчего облегчение?

— Оттого, Александр Петрович, что за полвека со мной никто так не разговаривал, — сказал он. — Все, кого я встречал, делились на два разряда: одни меня боялись, другие мне поклонялись. И те и другие принимали всё, что я скажу, на веру.

Он потёр лицо.

— Проверяйте. Я вам дам всё: книги, счета, людей, ключи. И я вам заранее скажу, чем это кончится: вы убедитесь, что я их не брал, и мы потеряем неделю. Но неделю потерять стоит, потому что после этого вы будете работать спокойно, а я — знать, что вы не работаете вполсилы из вежливости.

— Второе, — сказал Морозов. — О том, чего я делать не стану.

— Говорите.

— Я не стану никого из ваших людей ни задерживать, ни допрашивать под угрозой, ни обыскивать без их согласия. У меня здесь нет ни полномочий, ни права: я в Тобольской губернии частное лицо в отпуске.

— Разумеется.

— И третье, — сказал Морозов. — Когда я найду вора, я вам его назову. Что вы с ним сделаете — ваше дело, и я в него не вмешиваюсь. Но если я узнаю, что после моего отъезда с этим человеком что-нибудь случилось, — я вернусь сюда уже не частным лицом.

Иван Иванович выслушал это внимательно, не перебивая.

— Договорились, — сказал он. — И, чтобы вы знали заранее: я никого не собираюсь наказывать. Я хочу понять, кто и зачем, — и вернуть вещи в хранилище. Больше ничего.

— Отчего вам это так важно?

Он ответил не сразу.

— Оттого, — сказал он наконец, — что я болел два месяца и лежал в этой комнате, глядя в потолок. И за два месяца понял одну простую вещь, которой не понимал всю жизнь.

— Какую?

— Я не бессмертен, — сказал Иван Иванович. — Я это, разумеется, знал и прежде — умом. А в январе, когда у меня было сорок и я не мог поднять голову с подушки, я это понял впервые как следует.

Он посмотрел на Морозова.

— И тогда мне сделалось страшно не за себя.