"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

Морозов выстроил его сам, за один вечер, и выстроил красиво — до того красиво, что после четырёх дней проверки записал в тетради отдельно: «Версія, сложившаяся за вечеръ, всегда подозрительна».

Он знал за собой это свойство и второй год с ним боролся.

Часовщик подходил идеально.

Во-первых, он видел свет — стало быть, мог найти хранилище без всяких указаний: пройти ночью мимо кладовой и заметить.

Во-вторых, он был часовщик, то есть человек с руками: отжать доску у сундука для него — работа на пять минут.

В-третьих — и это Морозов узнал от Свищова — он единственный из девяти ездил в Тюмень. Дважды: в сентябре и в ноябре.

Ровно в те месяцы, когда пропадали вещи.

Морозов проверял его четыре дня и на четвёртый закрыл версию.

Проверял он тихо: не задавая прямых вопросов и не показывая, что проверяет.

Это оказалось труднее, чем в городе. В Москве он мог послать Гвоздёва навести справки, и человек не узнал бы об этом никогда. Здесь всякий вопрос, заданный кому бы то ни было, к вечеру становился известен всем: одиннадцать человек в одном доме на сорок вёрст вокруг.

Поездки Зырянова объяснились просто: он ездил к зубному врачу, что подтверждалось счетами, датами и самим врачом, к которому Морозов съездил лично.

Отжать доску он мог — но замок он отпер бы легче: часовщик, тридцать лет работавший с механизмами, вскрыл бы сундучный замок проволокой за минуту и не оставил бы следов.

А главное — Зырянов не видел кладовой.

Морозов выяснил это, задав ему прямой вопрос — не о хранилище, а о доме.

— Аким Петрович, а где у вас тут вещи?

Часовщик посмотрел на него с недоумением.

— Какие вещи?

— Те самые. Которые вы видите. Иван Иванович их собирает — где-то же они лежат.

— А их тут нету, — сказал Зырянов уверенно.

— Отчего вы так решили?

— Так я бы увидел, — сказал он. — Я, Александр Петрович, за восемь месяцев тут всё обошёл: дом, конюшню, амбары, баню. Ночью хожу — не спится мне. Нигде ничего.

Морозов записал это и просидел над записью вечер.

Ответ был верный.

Тридцать шесть предметов, лежащих вместе, не светятся. Он проверил это сам, своими глазами, в первый же день.

Стало быть, никто из шестерых видящих не мог найти хранилище, просто пройдя мимо. Сундук был для них так же тёмен, как для всех прочих.

И это переворачивало всё.

Вор нашёл кладовую не глазами. Значит, ему сказали или он подсмотрел.

Отдельно Морозов проверил работников — четверых, — и проверил быстро.

Конюх служил при усадьбе шестой год, с покупки; две бабы на кухне были из соседней деревни и приходили посменно; молодой мужик, отворявший ворота, жил здесь второй год.

Ни один из них не подходил по простейшему признаку: все четверо были неграмотны, а вор, как понимал Морозов, действовал по счёту — брал по одной, с промежутками, не трогая соседних ячеек.

Впрочем, главное было не в этом.

— Спиридон Афанасьевич сказал бы, что я усложняю, — сказал он вслух, поймав себя на том, что вспомнил московского надзирателя.

Работник, крадущий из барского сундука, взял бы всё разом и ушёл в ту же ночь. Так делают всегда и везде.

А тот, кто ходил сюда полгода и уносил по одной, никуда уходить не собирался.

В середине марта в усадьбу приехал гость, которого Морозов не ждал.

Он приехал верхом, один, в шинели без погон, и во дворе с седла его снимал работник, потому что человек, проехавший сорок вёрст по мартовскому насту, слезает плохо.

Морозов вышел на крыльцо и остановился.

— Здравствуйте, Александр Петрович, — сказал ротмистр Свешников.

Они просидели в комнате Морозова до двух часов ночи.

Первые полчаса ушли на то, о чём говорят люди, не видевшиеся год: кто где, кто жив.

Свешников рассказал про Петроград: Вельяминов на месте, Дроботов на месте, из отделения взяли по мобилизации ещё троих. Гельмерсен в декабре получил новое назначение — по эвакуационной части, и, по мнению ротмистра, назначение это было почётной ссылкой.

— За что?

— За то же, за что и всех, — сказал Свешников. — За то, что вёл дело, которого не велено вести.

Морозов помолчал.

— Лавр Никитич. Вы из-за этого просились сюда?

— И из-за этого, — сказал ротмистр. — А больше из-за другого. Я, Александр Петрович, за два месяца при вас в четырнадцатом году впервые за семь лет службы работал не по доносу, а по делу. И мне это, как выяснилось, понравилось до того, что в Петербурге я после уже не мог.

Свешников рассказывал.

Прошение его удовлетворили в марте — не по доброте, а по нужде: с началом войны в Тобольское губернское жандармское управление потребовались люди, потому что в губернию хлынули пленные, а за пленными полагался надзор.

Он приехал в апреле и с тех пор занимался тем, чем занимаются жандармы в военное время в тыловой губернии: лагерями для военнопленных, учётом иностранных подданных, слухами и доносами, которых с осени пошло столько, что читать их было некому.

— Это, Александр Петрович, отдельная гадость, — сказал он. — Вы себе не представляете, сколько народу с началом войны кинулось писать друг на друга. У меня в производстве сто сорок доносов, и в ста тридцати из них сосед пишет на соседа за корову.

— А десять?

— А десять я проверяю, — сказал Свешников. — И вот из-за этих десяти я к вам и приехал.

Он достал из-за пазухи бумагу.

— Донос, — сказал он. — Поступил в феврале, из Успенской волости. Пишет крестьянин Куприянов.

Морозов взял и прочёл.

Куприянов — тот самый скупщик из Тарасовки, у которого он был в мае прошлого года, — доносил, что в имении за рекой, купленном неизвестно кем, проживают люди, коих в деревне не видали, что они «сходятся по ночам» и что среди них есть иностранцы, а именно немец-доктор.

Далее сообщалось, что в военное время таковое сборище подозрительно, что автор доноса как верноподданный полагает нужным довести до сведения и что означенный дом посещает господин, скупающий по деревням старину и платящий вшестеро.

Морозов дочитал и положил бумагу.

— Лавр Никитич. Вы понимаете, что этот донос написан на дом, в котором вы сейчас сидите?

— Понимаю, — сказал Свешников. — Оттого и приехал сам, а не послал урядника.

Он помолчал.