"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

А что мне было делать? — сказал он ровно. — Я сюда сам поехал. Меня никто не вёз связанного. Мне сказали: у нас вам объяснят, — и объяснили. И правду сказать, объяснили хорошо: я тут за девять месяцев узнал о себе больше, чем за сорок четыре года. Я тут не сумасшедший, Александр Петрович. Я тут человек.

Он наконец повернулся.

— Только вещь-то была моя.

В комнате стало очень тихо.

— Егор Фомич, — сказал Морозов. — Я вам скажу, что у меня есть, чтобы вы не думали, будто я беру на испуг.

Он перечислил: доступ в конюшню, время, совпадающее с приездом, двойное дно кассы, заказанное столяру зимой, и строку в описи.

— И это всё?

— Всё, — сказал Морозов. — В суде этого мало. Здесь суда нет.

Лунёв кивнул.

— Пять предметов из хранилища взяли вы?

Лунёв смотрел на него секунды три.

— Я, — сказал он.

Он сказал это спокойно, без вызова и без облегчения, как говорят о чём-то давно решённом.

— Своей табакерки я не взял, — прибавил он. — Вы, может, подумали, что я своё забрал. Нет. Я её нарочно не тронул: как раз своё-то брать было бы воровство.

— А чужое?

— А чужое — не воровство, — сказал Лунёв. — Чужое — это возврат.

Морозов сидел неподвижно.

— Объясните.

И Лунёв объяснил.

Он говорил час с лишним, и говорил так, как говорят люди, которые долго обдумывали и ни разу не произносили вслух.

Морозов слушал и почти не перебивал.

За два года в этом веке он выучил, что признавшегося человека нельзя торопить: тот, кто наконец заговорил после долгого молчания, выкладывает всё сам, если ему не мешать, — и выкладывает то, о чём его не догадались бы спросить.

Началось это, по словам Лунёва, не в сентябре, а раньше — в июле, когда ему сказали про табакерку.

— Я тогда три дня не выходил, — сказал он. — И не оттого, что вещи жалко. Вещь-то — медяшка, я её сорок лет в чулане держал и по два года не вспоминал.

— А отчего?

— А оттого, что он ко мне пришёл и сказал: Егор Фомич, ваша табакерка у меня, я её купил у вашей жены за двадцать пять рублей. И смотрел мне в глаза. — Лунёв помолчал. — Он думал, что делает честно. Он и вправду мог не говорить, я бы век не узнал.

— И что вы?

— А я сказал: правильно, ей деньги нужнее. — Он усмехнулся. — И три дня лежал и думал: а меня-то кто спросил? У меня жену спросили, а меня нет. А я вот он, живой, в двух шагах, на втором этаже.

Он поднял глаза.

— Тогда я и стал считать.

Считал он с сентября, а началось с разговора за столом.

За столом здесь разговаривали много — Иван Иванович к этому поощрял, и вечерами в библиотеке шли беседы, каких Лунёв, содержатель типографии, за всю прежнюю жизнь не слышал.

И однажды в сентябре кто-то — он не помнил кто — спросил у хозяина, откуда взялась та или другая вещь.

Иван Иванович ответил.

Он ответил честно, как отвечал всегда: у кого куплена, у кого взята после смерти, у кого изъята.

— И вот тут я и стал считать, — сказал Лунёв.

Он считал два месяца.

Из разговоров, из обмолвок, из ответов на прямые вопросы — Иван Иванович не скрывал ничего и охотно рассказывал всякому, кто спрашивал, — он составил у себя в голове список.

Сорок восемь вещей.

И у каждой был владелец.

— Александр Петрович, — сказал Лунёв. — Вот вы человек полицейский, вы поймёте. Сорок восемь вещей — это сорок восемь домов. У всякой вещи была семья, которая её держала. Кто шестьдесят лет, кто сто.

— И что?

— А то, что их всех обошли и всё забрали, — сказал он. — Кого уговорили, кому заплатили, у кого после смерти взяли, а у четверых просто отняли. И теперь всё это лежит в сундуке в конюшне.

— И вы стали брать по одной.

— Стал.

— Зачем?

Лунёв встал и подошёл к окну.

— Затем, что я хочу их вернуть, — сказал он.

Морозов молчал.

— Вы полагаете, я сумасшедший, — сказал Лунёв, не оборачиваясь.

— Не полагаю.

— А я иной раз полагаю. — Он усмехнулся. — Я, Александр Петрович, девять месяцев тут живу и всё думаю: он ведь прав. Порознь они убивают. Он это доказал, и я это своими глазами видел, у нас тут Наталья Ивановна рассказывала, как у неё в доме померли двое. Он прав, и я это знаю.

Он обернулся.

— А только он прав как доктор, который здоровому ногу отрезает, потому что она может заболеть. Он у людей забрал то, что было ихнее, и не спросил их, хотят ли они, чтобы их спасали.

— У вас не спросил.

— У меня не спросил, — сказал Лунёв. — И у Кузьминых из Твери не спросил, у которых Кондрат в шестом году вещь из дому вынес. И у псковских.

Морозов помолчал.

— Егор Фомич. Пять вещей вы взяли. Где они?

— Не скажу, — сказал Лунёв.

— Отчего?

— Оттого, что вы их вернёте в сундук.

Он сел обратно к столу и положил руки на кассу.

— Я вам, Александр Петрович, всё сказал, потому что вы человек честный и потому что вы всё равно бы дознались: вы тут двадцать дней ходите и всё смотрите. А где они — не скажу.

Морозов сидел на табурете в маленькой чистой комнате и понимал, что за два года в этом веке впервые оказался в положении, для которого у него не было ни правила, ни навыка.

Перед ним сидел вор, который взял чужое.

И вор этот был прав.

— Егор Фомич, — сказал он наконец. — Я вам скажу, что буду делать, чтобы вы не гадали.

— Скажите.

— Я найду эти пять вещей. Не оттого, что вы мне не сказали, а оттого, что это моя работа и я её сделаю. Дня мне хватит.

Лунёв кивнул — без страха, спокойно.

— А после?

— А после я пойду к нему, — сказал Морозов, — и мы будем разговаривать втроём. Вы, он и я.

— Он