Рай без памяти - Александр Иванович Абрамов

– Тоже историком был? – спросил он, когда Джемс с ящиком на плече исчез в темноте.

– Почти, – сказал я.

– И все помнишь?

– Многое.

– А после разгрома под Москвой что было, напомни.

– Сталинград.

– Верно, – протянул он задумчиво. – Теперь еще кое-что припомнится. Жаль, что нам нельзя встречаться просто.

– Почему нельзя?

– Потому что я в Городе, чудак. Дадут пароль – встретимся. А так зайдешь – не узнаю.

Мы говорили по-русски.

– Какой язык! – вздохнул он. – «Великий, могучий, правдивый и свободный русский язык». Кто это сказал? Вертится, вертится, а не могу вспомнить.

– Тургенев.

– Тургенев, – повторил он неуверенно. – Нет, не помню. – И поскольку я молчал, ничем не выражая своего отношения к провалам его памяти, тихо прибавил: – Господи, как много мы забыли! И как трудно все это вернуть!

Он замолчал, прикрывая разбитое стекло фонаря рукой, отчего тьма вокруг становилась еще гуще. А к моему пониманию происходящего услышанное ничего не добавило. Почему он, тоже русский, оказался здесь, на чужой планете? Почему он живет в этом загадочном безымянном Городе? И почему с ним нельзя встретиться просто, а нужен пароль? Историк. Если наш, земной, то почему он радуется, что не забыл Сопротивление и Сталинград? Или Сталинград он забыл? Значит, нужна тренировка памяти – он сам об этом сказал. Но кому и зачем она нужна? Джемсу и Люку она явно не требуется. А он сказал: «Господи, как много мы забыли! И как трудно все это вернуть!» Но разве эти слова что-нибудь проясняют? Они только умножают загадки.

– Мне понятно, почему ты бежал, – прервал он мои размышления, – но не уходи от Запомнивших. (И опять слово прозвучало так, словно было написано с прописной буквы.) Мы еще пригодимся, дружище.

– Что запомнивших? – спросил я, будто бы не расслышав фразы.

– То, что было.

– У меня другая беда. – Я продолжал начатую на лодке игру. – Помню все, что было, и забыл все, что есть.

Он рассмеялся тихонько, как смеются в классе, чтобы не услышал учитель.

– Вспомнишь. Научат. Главное, не говори никому о том, что Начало не есть Начало.

Сзади послышался треск хрустнувшей под ногами ветки. На берег поднялся Джемс.

– Бери ящик, – потребовал он, поднимая мешок с мукой. – Поторопимся. Прощай, Фляш.

Человек, которого назвали Фляшем, потушил фонарь и вскочил в седло, связанные вместе наши два мешка он перебросил перед собой, как вьюки.

– А что в мешках? – спросил я Джемса.

– Лисьи шкурки. Все «дикие» промышляют этим, – неохотно, как мне показалось, пояснил он и спросил в свою очередь: – О чем говорили?

– О памяти, – сказал я: мне тоже не очень-то хотелось развивать сейчас эту тему. – А что он делает в Городе?

– Об этом не спрашивают.

Глава 8

Сердце пустыни

Я очень люблю у Грина романтическую сказку о воплощенной мечте. Кто-то подшутил над ее героем – рассказал красивую выдумку о «сердце пустыни», о коттедже или даже поселке, построенном счастливцами в девственной лесной глухомани, руссоистскую утопию в сочетании с требованиями современного городского комфорта. Никакого «сердца пустыни» герой, конечно, не нашел, но он сам его создал – я даже гриновскую характеристику помню, – прелестное человеческое гнездо в огромном лесу, что должно таить копи царя Соломона, сказки Шехеразады и тысячу тысяч вещей.

Я сделал это открытие, когда мы уже подъезжали к коттеджу Стила. Кстати, фамилия владельца дома и главы семьи, в которой выросли Люк и Джемс, отличалась от фамилии гриновского героя только отсутствием мягкого знака в конце – добротная английская или американская фамилия, если только уместно упоминать о земных нациях в этом диковинном мире.

А до того мы еще плыли по ночной реке час или больше, не знаю, потому что заснул наконец от усталости рядом с Мартином. Разбудил меня Джемс, легонько толкнув в плечо: «Проснись. Подъезжаем. Разбуди других – только тихо». Я толкнул Мартина – он очнулся мгновенно с чуткостью индейца из романов Эмара и Купера, сразу осознав себя в окружающем мире. Толька тоже проснулся, а Зернова и не нужно было будить: он, стараясь побольше разглядеть и запомнить, сидел у кормового борта, обхватив руками колени. Рассвет уже алел, чернота по берегам сменилась различимой синевой леса, бриллиантовая россыпь звезд тускнела и гасла. Сизый туман клубился над рекой, поднимаясь по берегам к полосе плотно разросшегося кустарника. Пахло жасмином и шиповником, хотя различить в предрассветном тумане было трудно, – я заметил только переплетающиеся ветки кустарника, словно росшего из воды там, где берег образовывал выемку. Туда-то и направил лодку Джемс. Она врезалась в кусты, раздвинула их и прошла насквозь с хрустом и шелестом веток о борт. Мы оказались в ерике – узком рукавчике, соединявшем соседние плавни с впадавшей где-то неподалеку другой рекой или, скорее, ее притоком.

Ерик протекал в зеленой сплошной галерее с крышей из переплетавшихся веток, закрывавшей небо. Грести было уже нельзя – Люк и Джемс отталкивались от кустистых берегов веслами. Потом ерик стал шире, или то был уже другой ерик – наша водяная дорога то и дело петляла, как это бывает обычно в дунайских плавнях. И ерик был типично дунайский, с крутыми берегами и серой илистой каемкой у воды, только по берегам росли не верба с ольхой, а высоченные, в два-три обхвата клены и вязы. Уже виденная много раз розовая изгородь увенчивала верхнюю каемку берега, с которого лестницей к воде спускались вдавленные в траву валуны. Именно лестницей – она вела к высокому забору из плотно сбитых и заостренных вверху нетесаных бревен, точь-в-точь такому же, какой возвел вокруг своего дома Робинзон Крузо. Здешние робинзоны повторили его и в бойницах, выпиленных в нескольких местах наверху между бревен так, что, скажем, в феодальные годы трудно было придумать лучшую крепостную стену для защиты владения от рыцарей легкой наживы. Имелись ли здесь такие, не знаю, но имелось многое, что стоило защищать.

Я это сразу понял, как только Джемс отомкнул калитку и мы вошли в сад, отделенный от хозяйственного двора деревянной решеткой. Поэтому нас не встретил ни лай собак,