План "Красный ноль" - Андрей Александрович Волков

Согласиться — значит признать ошибку в формулировке, а значит, открыть путь к персональной ответственности. Возразить — значит обострить конфликт.

Я сделал вдох.

— Модель была корректной, — сказал я. — Оптимистичной была интерпретация.

— Чья? — спросил он.

— Коллективная, — ответил я. — В рамках принятых допущений.

В зале повисла тишина.

Я не отдал инициативу.

Но и не снял напряжение.

Вечером Вера пришла ко мне домой.

— Ты понимаешь, — сказала она, — что они попробуют ещё раз?

— Да.

— И в следующий раз будет жёстче.

— Я знаю.

Она посмотрела на меня долго.

— Тогда зачем ты держишься?

Я подумал.

— Потому что если я сейчас уступлю, — сказал я, — решение не станет лучше. Оно просто перестанет иметь автора.

— И что? — спросила она.

— А это значит, — сказал я, — что следующая ошибка будет уже без возможности её остановить.

Она вздохнула.

— Ты выбрал плохую позицию.

— Зато честную, — ответил я.

Поздно ночью я снова перечитывал протоколы.

Моё имя встречалось в них всё чаще. Пока — без оценок. Без обвинений. Но уже достаточно регулярно, чтобы это заметили.

Я понял: система не торопится.

Она ждёт момента, когда последствия станут достаточно ощутимыми, чтобы назначить виновного — не разрушив при этом собственную логику.

И этот момент приближается.

Глава 14

Формальная ошибка опаснее реальной.

Реальную можно объяснить, скорректировать, спрятать в методике. Формальная же живёт в документах. У неё есть номер, подпись и дата. И если она появилась — значит, кто-то уже принял решение, просто ещё не сказал об этом вслух.

Я понял, что процесс начался, когда мне вернули документ с пометкой «на доработку».

Документ был знакомый. Слишком знакомый.

Я видел его трижды. Первый раз — в виде черновика. Второй — уже с правками. Третий — утверждённым, с подписями. Теперь он вернулся ко мне снова, будто прошедшие этапы никогда не существовали.

Я пролистал страницы и остановился на последней.

«Методические допущения требуют дополнительного обоснования».

Фраза была аккуратной. Ничего обвиняющего. Но именно с неё начинались все официальные разборы.

Я поднял трубку.

— Климов, — сказал я, когда он ответил. — Это уже пошло?

Он не стал уточнять.

— Да, — сказал он. — Пошло.

— Насколько высоко?

Пауза.

— Достаточно.

Совещание назначили на следующий день.

Не экстренное.

Не закрытое.

Формализующее.

Такие совещания всегда выглядят прилично. Список участников согласован. Повестка выверена. Все знают, зачем пришли, но делают вид, что обсуждают варианты.

Когда я вошёл в зал, почти все уже были на местах.

Климов сидел справа от председателя. Савельев — напротив. Орлов листал бумаги, не поднимая головы. Тарасов аккуратно раскладывал папку.

Председатель был новым. Я видел его впервые, но сразу понял — это не исполнитель.

— Начнём, — сказал он. — Повестка у вас есть.

Он посмотрел на меня.

— Лебедев, прошу.

Я встал.

— Коллеги, — сказал я спокойно. — Речь идёт не о корректности модели, а о границах её применения.

— Это уже оценка, — перебил Савельев.

— Это уточнение, — ответил я. — Без него модель использовать нельзя.

— Однако использовали, — заметил председатель.

— Использовали интерпретацию, — сказал я. — Не саму модель.

Тарасов поднял глаза.

— Вы хотите сказать, — уточнил он, — что ответственность лежит не на расчётах?

— Я хочу сказать, — ответил я, — что ответственность лежит на решении.

В зале стало тише.

Председатель сложил руки.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда зафиксируем. Кто рекомендовал применение модели в текущей конфигурации?

Это был момент.

Я мог уйти в формулировки.

Мог сослаться на коллектив.

Мог начать уточнять.

Но всё это уже не имело значения.

— Я, — сказал я.

Слово прозвучало коротко и ясно.

Климов резко поднял голову.

Вера, сидевшая у стены как приглашённый эксперт, замерла.

— В таком случае, — продолжил председатель, — мы должны оценить корректность ваших рекомендаций.

— Разумеется, — ответил я. — Именно этого я и добиваюсь.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Вы понимаете, — сказал он, — что в случае признания ошибки последствия будут персональными?

— Понимаю.

— И вы всё равно настаиваете?

— Да.

Разбор шёл долго.

Цифры. Таблицы. Формулировки. Я отвечал на вопросы, показывал исходные данные, пояснял допущения. Не оправдывался — объяснял.

И постепенно стало ясно: формально придраться сложно.

Модель была корректной.

Ограничения — обозначены.

Риски — зафиксированы.

— Тогда в чём проблема? — спросил Орлов.

— В том, — сказал Савельев, — что последствия оказались тяжелее ожидаемых.

— Потому что решение принималось с опорой на краткосрочные цели, — сказал я. — Это было осознанно.

— Кем? — спросил председатель.

Я посмотрел ему в глаза.

— Системой, — сказал я. — В вашем лице.

Тишина повисла мгновенно.

Это было слишком прямолинейно.

Совещание прервали.

Не закрыли — приостановили.

Это был плохой знак.

Меня попросили остаться.

Когда дверь закрылась, в комнате остались только председатель, Мельников и я.

— Вы понимаете, — сказал председатель спокойно, — что только что перешли опасную грань?

— Да.

— Вы обвиняете не исполнителей, — продолжил он, — а механизм принятия решений.

— Я его описываю, — ответил я.

— Описание может быть обвинением, — сказал он.

Мельников молчал.

— У вас есть два пути, — сказал председатель. — Первый — мы оформляем это как методическую ошибку. С корректировкой. Без шума.

— И с виновным, — сказал я.

— Разумеется.

— Второй? — спросил я.

— Второй, — сказал он, — вы идёте дальше. Вы формализуете выводы. Берёте ответственность. И мы поднимаем вопрос о расширении вашего статуса.

Я понял.

Это был не выбор между наказанием и наградой.

Это был выбор между оформленным крайним и оформленным элементом системы.

— Если я соглашусь на второй вариант, — спросил я, — что будет с последствиями?

— Они станут управляемыми, — ответил он.

— За счёт кого?

Он посмотрел на Мельникова.

— За счёт перераспределения.

Я закрыл глаза на секунду.

— А если я откажусь? — спросил я.

— Тогда мы пойдём по первому пути, — сказал он. — Аккуратно. Корректно. С понятными выводами.

— Для меня, — уточнил я.

Он кивнул.

Я понял, что это и есть тот самый момент.

Система не ломала меня.

Она оформляла.

Если я войду — назад дороги не будет.

Если откажусь — меня не уничтожат, но вытолкнут.

Я посмотрел на Мельникова.

Он чуть заметно покачал головой. Не как запрет. Как предупреждение.

— Мне нужно время, — сказал я.

Председатель кивнул.

— До утра.

Вечером Вера пришла ко мне сама.

Я ничего не объяснял. Она всё поняла по лицу.

— Выбор? — спросила она.

— Да.

— И он плохой?

— Он честный, — ответил я. — В любом варианте.

Она села рядом.

— Если ты пойдёшь вверх, — сказала она, — ты станешь частью того, с чем боролся.

— Я не боролся, — сказал я. — Я считал.

— Это одно и то же, — сказала она.

Мы долго молчали.

— А если откажешься? — спросила она.

— Тогда меня выдавят, — ответил я. — Аккуратно. Без шума.

— И что