Дикое поле - Дмитрий Каркошкин

замусоленную колоду карт, великую редкость для хутора. Само слово «Валет», казаки впервые услышали именно от него, когда тот обучал некоторых из них игре. Правда, ему больше бы хотелось, чтоб его называли Туз, и он всячески пытался к этому подвести, но общество посчитало, что для него это будет «дюже жирно».

Немного постояв и оглядевшись вокруг, Валет вдруг остановил свой взор на нашем приятеле и весело крикнул:

– Котяра! Ты чё там жмёшься? Выходи не бойся! Уходи не плачь!

В первый миг, «Котяру» прошиб холодный пот. Это был уже не страх смерти, ясно, что убивать его тут не станут. Стыдно было опозориться перед всеми, не оправдать то уважение, которое оказывали ему его новые друзья. Мысленно перекрестившись и укрепившись духом, Демид вышел в круг уже почти спокойный, однако же, перед самым боем не выдержал и малодушно подстраховался, тихо проговорив:

– Ты сильно не груби, я ещё не оклемался, не помню, как и саблю держать.

– Да ладно, не прибедняйся, – так же тихо ответил Валет, нанося первый удар.

Надо отдать ему должное, бил он не очень сильно и не очень быстро, но всё равно наш герой не смог достойно отразить нападение. Принял он удар на саблю уж как-то очень далеко от гарды, к тому же, рукоятка опасно скользила во вспотевшей ладони, поэтому просто чудом он удержал оружие в руке, но всё-таки ощутимо получил по лбу обратной стороной своего же клинка, отчего по лицу тут же потекла кровь. Толпа неодобрительно загудела:

– Дёмка! Ты чи уснул?!  – насмешливо крикнул кто-то.

– Не спи, замёрзнешь!  – поддержал другой голос.

– Хто там кровши хотел? На!

– Валет! Ты ему ещё и зубы пощупай заодно! – раздался хохот.

После небольшой паузы, дав противнику прийти в себя, Валет негромко проговорил:

– Ты чё как приведёный? Не бзди, тут все свои.

После чего, он снова перешёл в атаку и нанёс целую серию ударов, постепенно ускоряя темп. По мере ускорения, Демид всё меньше успевал думать и анализировать и всё больше поддавался общему ритму движений, доверяя рефлексам и памяти своего тела, которое отлично знало, что нужно делать. Пробыв с минуту в глухой обороне, он наконец почувствовал в себе уверенность и даже больше, ощутил радость битвы. Постепенно его движения стали более скупыми и точными, и он начал с лёгкостью отбивать все удары, которые, уже не церемонясь, обрушивал на него противник. Вскоре, войдя во вкус, Демид начал сам довольно уверенно атаковать.

– Во, Котяра разошёлся! Аж шерсть дыбом встала! – восторженно заорал Семён.

– Эй, Дёмка! Вдарь ему! Шоб с него карты посыпались! – веселился другой казак.

Чем глубже наш герой погружался в боевой транс, тем сильней менялся звук самого боя. Звон железа стал тоньше, чище и чаще, а иногда и вовсе превращался в шелест, потому как умелый фехтовальщик перестал бить по клинку противника, а скользящими движениями лишь менял траекторию ударов и не останавливаясь, переходил в контратаку. Такая техника боя была возможна благодаря полному слиянию со своим оружием, как будто не сталью, а рукой, он касался сабли противника, плавно уводя её в сторону. Тело само знало когда нужно присесть, когда подпрыгнуть, (а приходилось и прыгать, пару раз уже Валет делал выпады по ногам и там было не до «скольжения»), в общем, наш герой так уверенно себя почувствовал, что у него появилось ощущение абсолютной безопасности поединка и собственной неуязвимости. Казалось, не существует никакого способа, чтобы кто-то смог достать его клинком.

– Пырни его! Пырни! – снова раздалось в толпе.

– Нихай тоже кровью умоется!

Валет рубился по простому, он не владел такими изысками фехтования как Демид. Поэтому старался компенсировать это скоростью и натиском, осыпая противника сериями ударов сверху, снизу, сбоку, по ногам, делая выпады в грудь, пытаясь пырнуть, как уже не раз советовали из толпы. Неопытному человеку, со стороны могло бы даже показаться что Валет побеждает, настолько яростны были его атаки. Однако, всем окружающим уже было ясно чем закончится поединок. Когда каторжанин сделал очередной яростный выпад, Демид каким-то змеиным движением сабли проскользил вдоль его клинка и упёрся остриём противнику под ребра, чуть было его не поранив, благо сабля была тупая.

– Я ж говорил пырять надо! – не унимался тот же голос.

– Да найди ты себе уже бабу, родной! Её и будешь пырять! – задорно ответил ему кто-то из зрителей.

Толпа взорвалась хохотом, а когда все утихло, послышались уважительные замечания:

– А знатно Котяра бьётся.

– Лютого наука.

– Мастерство не пропьёшь.

– И дурманом не прожрёшь!

Как зачарованный, стоял Демид, обливаясь потом и глупо улыбаясь. Как пение райских птиц, слушал он грубые комплименты казаков.

«Так вот почему Валет в начале сказал “не прибедняйся”», – пришла в голову запоздалая мысль.

Пожалуй, такого восторга он ещё никогда не испытывал, даже когда нашёл ту счастливую печатку, давшую ему путёвку в этот мир, а ведь он здесь только с неделю, то ли ещё будет…

С этого дня, наш герой стал регулярно практиковать сабельный бой, но только уже не на кругу со сверстниками, (как оказалось, среди молодёжи ему равных нет), а дома, с батей, чему тот был душевно рад. В искусстве фехтования, Лютый вообще на всем хуторе был номер один, а Демид, как его наследник, соответственно держал лидерство в премьер-лиге. Хотя, и среди матёрых казаков мало кто мог бы с ним соперничать, разве что Чига, о его мастерстве Игнат высказывался очень уважительно.

– Этому делу, – рассказывал он, указывая взглядом на саблю, – меня отец научил. Рубка у нас по наследству передаётся, а род наш ведётся ещё со времён хана Батыя, слыхал о таком?

– Слыхал, – ответил Демид, внутренне усмехнувшись и подумав: «Да ещё побольше тебя слыхал, сколько книг было прочитано об этом знаменитом завоевателе и о его ещё более знаменитом дедушке».

К слову сказать, Лютый был человек грамотный и тоже очень любил читать, это было ещё одна его особенность, выделявшая его на фоне местного контингента. У него даже имелись целых три книги, которые он по многу раз перечитывал. Это был какой-то совсем древний, истрепавшийся богослов, по которому его учил грамоте ещё его отец, и два уже почти новых образца современной и наверное модной на тот момент художественной литературы: «Метаморфозы» Паблия Овидия 1769 года издания и «Простодушный» Вольтера 1775 года, разумеется всё в русском переводе. Если бы Лютый умел бы читать ещё и на иностранных языках, то это пожалуй было бы уже слишком, или как сказали бы местные «уж дюже».

Благо на дворе была эпоха просвещения, и в