Столица на краю империи - Ян Анатольевич Бадевский

— И что?

— Это будет сложный бой.

Остаток пути мы проделали молча.

Арена не рассчитана на одновременное проведение схваток в нескольких помещениях. Каждый поединок уникален. Это зрелище, транслируемое на всю страну. График составлен таким образом, что бойцы будут сражаться с утра до позднего вечера — и это только первый, отборочный круг. Маро должна выйти на песок в десять утра. Если она победит, то следующая схватка состоится шестнадцатого. А время, как и в первый раз, определит жеребьёвка.

В пансионате выяснилось, что нас заселили в один номер.

Глаза у меня были удивлённые, и Маро звонко рассмеялась:

— Сергей, это стандартная практика. Ты меня охраняешь, поэтому нам выделены сдвоенные апартаменты. Тебя же ничего не смущает?

— Меня? Нет.

Что вообще может смущать шестнадцатилетнего пацана, которого подселили к стопятидесятилетней старушенции? Когда я это высказал вслух, Маро так хохотала, что упала на кровать. Даже не знаю, что её рассмешило больше — статус старушенции или то, как я прикидываюсь подростком.

Апартаменты состояли из двух комнат с общим санузлом, небольшой обеденной зоной и шкафом, забитым шмотками моей подопечной. С трудом освободив себе пару полок и вешалку, я переоделся в удобный спортивный костюм, разложил вещи и уже собирался лечь спать, когда в дверь постучались. Сделав полотно прозрачным, я увидел на пороге Милану Барскую.

— Привет, — сказал я, распахивая дверь настежь. — Соскучилась?

— Вот ещё, — фыркнула седовласая блондинка. — Принесла твой пропуск.

— Вот мы и на «ты» перешли.

— Лев говорил, что ты борзый.

— Твой братик? Помню-помню. Редкостный мудак.

Лицо Миланы вытянулось.

— Шучу-шучу. Прекрасный и душевный человек, милейший одноклассник. Мы с ним очень дружили, не разлей вода. Он не рассказывал?

Прежде чем Барская успела среагировать, я выхватил у неё из руки пропуск и захлопнул дверь.

Повертел добычу в пальцах.

Знаете, а пропуск и впрямь оказался без каббалистических вставок и всякой артефактной хрени. Кусок пластика с гравировкой, моей фоточкой и родовым гербом. Оперативно справились, ничего не скажешь.

* * *

Арена была громадной.

Прямо Колизей, только под куполом.

Зрительские места разделены по секторам, и каждый сектор представлял ту или иную враждующую фракцию. А ещё тут были смонтированы стойки для репортёров, где они установили свои камеры. Я подумал, что было бы прикольно запустить под свод левитатора, но меня просветили, что правила Турнира запрещают присутствие в пределах арены людей со сверхспособностями, если они — не участники поединка.

Свободных мест практически не было.

Я впервые видел столько аристократов в одном месте. Даже на балах этих людей под одной крышей не собрать. А тут — все сливки общества как на подбор.

Арена была громадной. У меня в памяти снова возник образ Колизея. И всё же сравнение было кощунством. Римские императоры строили для черни, для хлеба и зрелищ. Это же место было создано для небожителей — или для тех, кто мнил себя таковыми.

Воздух здесь был не просто разреженным от высоты купола — он был наэлектризован тишиной, тяжёлой и густой, как в соборе перед началом литургии. Тишиной, которую не нарушали, а лелеяли. Шёпота здесь не существовало. Либо говорили в полный голос, чётко и ясно, зная, что каждое слово будет услышано, либо хранили молчание. Это был первый закон места: здесь не шумят. Здесь наблюдают.

Купол был небесного цвета. Не просто бетонный или стеклянный, а мерцающий, словно созданный из застывшего северного сияния. Он поглощал свет прожекторов и отдавал его обратно призрачным, рассеянным свечением, закутывая всё в холодную, бесстрастную ауру. Ни тени, ни ярких пятен — только ровное, безжалостное освещение, при котором нельзя было скрыть ни бледности страха, ни капли крови на песке.

А песок… Он был не жёлтым, а белым, как молотый мрамор или кость. Идеально ровный, без единой соринки. Его периметр очерчивал не барьер, а тончайшая нить платины, вплавленная в пол, — граница мира для простых смертных и начало священного пространства для тех, кто войдет внутрь. Каждый шаг по арене отзывался глухим, звенящим шёпотом, будто песок помнил все пролитые на него капли и жаждал новых.

Все уже знали что платиновый периметр — не роскошь.

Это замкнутая каббалистическая цепь, подключённая к сокрытым в глубине артефактам. Цель простая: зафиксировать и пресечь вмешательства извне. Энергетические, ментальные… любые.

Вокруг белого цирка, на расходящихся ярусами террасах, располагались зрители. Здесь не было толпы. Здесь было собрание. Аристократы Пяти Кланов восседали не на тесных скамьях, а в глубоких, обитых тёмной кожей эргономичных креслах. И да, эти кресла тоже были встроены в общую систему безопасности.

Мужчины в сюртуках старинных покроев, костюмах-тройках, френчах и кардиганах. Женщины в платьях, стоивших больше, чем иной особняк, — все они были элегантными хищниками в оперении власти. Ни криков, ни аплодисментов. Лишь наклон головы в знак уважения к удачному приёму, сдержанный кивок, холодный, изучающий взгляд, скользящий по фигурам на песке, как по дорогому товару на аукционе. Их лица были масками вежливого интереса, но в глазах, этих ледяных озерах, читался точный, безошибочный расчёт. Они ставили не на эмоции. Они ставили на вероятности, на расклады сил, на тончайшие нюансы техники. Каждый бой был для них шахматной партией, а бойцы — ожившими фигурами, ценность которых определялась только их следующим ходом.

Первые ряды занимали ланистеры, целители и бойцы, ждущие своей очереди. Третья линия кресел была оккупирована правящим ядром. Лидеры кланов восседали в четвёртом ряду, в окружении своих телохранителей и советников. Рядом с Трубецким я заметил герцогиню Воронову, Абдула ибн Асада и пару шишек из министерства обороны. Барский сидел чуть выше, а Миланы вообще не было видно. Мне досталось место на периферии, у верхней галереи под куполом. Рядом присел мастер Мерген.

Репортёры на своих стойках, похожих на атакующие перископы, вели трансляцию шёпотом, их голоса сливались с тихим гулом аппаратуры, создавая фоновый, почти медитативный шум.

— В моё время до этого не додумались, — мастер Мерген указал на кольцо, окружающее арену.

— И как же обеспечивали чистоту поединка? — заинтересовался я.

Дураку понятно, что из зала могут наноситься ментальные удары, а какой-нибудь хитрожопый кинетик получает возможность дёрнуть чужого бойца за ногу или швырнуть ему песок в лицо.

— А никак, — хмыкнул бес. — Жаловались арбитрам. Аннулировали результаты некоторых поединков. А потом заставляли драться заново. Со мной так было.

— Печально.

— В двадцать