Я - Товарищ Сталин 11 - Андрей Цуцаев

поселенцев из Калабрии и Венето выгоняли коров, а мужчины заводили тракторы «Landini» и «Fiat 700». Дальше начинались абиссинские тукули: круглые хижины с коническими крышами, женщины в белых платьях-небаб несли на головах кувшины с водой, старики в белых габби сидели у порогов и курили длинные трубки, дети гоняли консервные банки вместо мяча. Когда проезжала машина с итальянскими номерами, все замирали и провожали её взглядом. Асфау никогда не смотрел по сторонам. Сальвиати смотрел всегда и каждый раз чувствовал одно и то же — ненависть, которую невозможно скрыть.

В 6:10 он входил в свой кабинет на втором этаже бывшего дворца Гибби. Открывал сейф кодом 17−34–22, доставал серую папку без надписи и раскладывал новые листы на столе, как пасьянс, который никогда не сходился. Последние шесть недель папка стала толще втрое. Он знал каждую строчку наизусть, но всё равно перечитывал снова и снова.

3 апреля, 23:17. Генерал-майор Витторио ди Санголетто покинул резиденцию губернатора Харэра на серой «Lancia Ardita» без номеров и флажка. Водитель не сопровождал. Возвратился в 02:44. 9 апреля, 19:30. К ди Санголетто в Аддис-Абебе подъехала чёрная «Lancia Aurelia» без номеров. Пассажир — высокий мужчина негроидной расы, европейский костюм светло-серого цвета, шляпа-панама, трость с серебряным набалдашником. Время пребывания — 47 минут. 11 апреля, 21:55. К вице-королю маршалу Лоренцо Адриано ди Монтальто прибыл европеец 50–55 лет, седые виски, костюм американского покроя, галстук с бриллиантовой булавкой в форме подковы. Машина «Isotta Fraschini» тёмно-синяя, без номеров. Время пребывания — 1 час 12 минут. 17 апреля. Повторный визит того же мужчины негроидной расы к ди Санголетто. 23 апреля, 22:10. К маршалу — мужчина лет 55, ярко выраженная сицилийская внешность, тяжёлый золотой перстень-печатка с гербом, костюм тёмно-синий. Машина «Chrysler Airflow» бежевого цвета, без номеров. 1 мая, 20:45. Ди Санголетто снова выехал один на «Ardita», направление — юго-восток, предположительно Дебре-Зейт.

Фотографии были размытые, снятые издалека телескопическим «Zeiss». Лица расплывчатые.

Каждый вечер он возвращался домой в 20:30–20:40. Снимал мундир, аккуратно вешал на плечики, чтобы не мялся, садился за стол красного дерева, доставал чистый бланк шифровки и писал одно и то же письмо в Рим, меняя только слова. «Имеются основания полагать…» «По агентурным данным…» «Прошу санкции на разработку…» Он переписывал по двадцать, по тридцать раз. Менял «поддерживают» на «возможно поддерживают», «предположительно» на «по непроверенным данным». Убирал имена. Возвращал имена. Потом рвал лист и бросал в корзину. Корзина была уже полна обрывков.

4 мая 1937 года он вернулся домой в 20:14. Снял мундир, повесил, подошёл к зеркалу и сказал вслух, чётко и громко: «Сегодня или никогда, Фабрицио. Или ты человек, или ты слабак». Он надел старый штатский костюм цвета хаки, сунул в карман пачку «Milit», зажигалку «Ronson», бумажник с фотографией дочерей в белых платьицах первого причастия и вышел из дома в 20:47.

Улицы Аддис-Абебы после заката становились другим городом. Сначала широкая виа Витторио Эмануэле, где ещё горели жёлтые фонари и редкие грузовики везли пьяных солдат из ресторана «Империале». Потом он свернул влево, в лабиринт переулков, где асфальт кончался и начиналась пыльная тропа между тукулями. Здесь уже пахло дымом костров, жареным кофе, козьим навозом, сладкой тэллой и чем-то пряным — может, бербере, может, ладаном из церкви. Женщины в белых небаб сидели у порогов и мололи кофе в деревянных ступах — стук-стук-стук разносился по всей улице, будто метроном. Старики в белых габби смотрели на звёзды, будто те могли что-то им подсказать. Дети бегали босиком и кричали на амхарском. Когда он проходил мимо, все замолкали и провожали его взглядами — молча, но так, что спина покрывалась мурашками. Итальянец без формы всё равно оставался итальянцем.

Он спускался всё ниже и ниже. Мимо католической миссии лазаристов, где звонили к вечерне и пахло ладаном. Мимо греческой церкви Святого Георгия, где горела одинокая лампада перед иконой Богородицы. Мимо борделя мадам Розы — двухэтажного дома с красными ставнями и балконом, где в халатах курили три девушки: гречанка с чёрными волосами до пояса, сомалийка с золотыми серьгами и одна итальянка из Калабрии, которая когда-то была учительницей. Гречанка крикнула ему: «Эй, красавчик, заходи, у нас сегодня скидка для красивых офицеров!» Он не обернулся, но почувствовал, как его щёки горят.

Потом переулок стал совсем узким — машины здесь не проезжали, здесь могли ходить только ослы да люди. Забегаловка «Кроче дель Суд» стояла в самом конце, почти у рынка Меркато. Дверь была тяжёлая, деревянная, и скрипела так, что казалось, сейчас отвалится. Внутри был полумрак, табачный дым висел плотными слоями, вентилятор под потолком крутился так медленно, что казалось, он скоро заглохнет. За стойкой был Яннис, грек из Смирны, с лицом будто вырубленным топором, глаза были красные от бессонницы и араки. Он кивнул Сальвиати и без слов поставил бутылку «Stock 84» и графин воды без газа.

Сальвиати прошёл на своё привычное место — последний столик у стены, откуда видно вход, выход и весь зал. В зале было человек восемнадцать-двадцать.

У стойки два майора-интенданта из Дыре-Дауа громко считали, сколько можно заработать на продаже бензина абиссинцам — «по двадцать лир за канистру, и никто не пикнет». За столиком слева трое лейтенантов-берсальеров в расстёгнутых рубашках спорили, сколько стоит ночь у мадам Фатмы — один говорил тридцать лир, другой — пятьдесят и бутылка шампанского, третий просто пил и молчал. Справа капитан-артиллерист из Дессе молча резал ножом кусок сырого мяса и запивал красным «Кьянти» прямо из бутылки без этикетки. В дальнем углу два гражданских итальянца из Массауа шептались о золоте, конвоях и «двадцать пятом числе». У окна сидел старый фельдфебель-карабинер, который каждый вечер напивался до слёз и плакал о жене в Тренто.

Сальвиати налил первый стакан до краёв и выпил залпом. Граппа обожгла горло, как раскалённое железо. Второй стакан он пил медленно, глядя на выцветший плакат с лозунгом. Третий он выпил и не заметил.

Мысли текли медленно, вязко, как патока. «Если я напишу завтра — меня вызовут в Рим и либо расстреляют за клевету, либо отправят в Понцу за предательство. Если не напишу — через год меня всё равно расстреляют здесь, когда англичане войдут в город и найдут мои подписи под приказами об иприте. Если напишу послезавтра — ничего не изменится. Если вообще не напишу — я просто трус. А я не трус. Я просто устал. Устал смотреть, как всё рушится и молчать. Устал притворяться, что верю в „новую римскую империю“. Устал