Немыслимое - Роман Смирнов

— Рокоссовский?

— Талантлив. Осторожен, где надо. Смел, где надо. Я бы поставил его на главный удар.

Сталин кивнул. Рокоссовский. Волков помнил это имя из учебника — не параграфом, а строчкой, подчёркнутой карандашом: «один из лучших командующих фронтами». Тот Рокоссовский командовал Сталинградом и Багратионом. Этот ещё не знает, что ему предстоит. Но узнает.

— Второе направление: Волхов. Две дивизии — Мерецкову. Для удара на Мгу. Мерецков просит больше, но больше — значит дольше формировать и дольше готовить. Две свежих плюс три его кадровых — пять. С танками — достаточно, если ударит точно.

— Третье направление: Смоленск. Три дивизии — Тимошенко. Сейчас у него три армии, но потрёпаны, некомплект до сорока процентов. Три свежих сибирских дивизии — и Тимошенко получает кулак, которого у него не было.

— Четвёртое: резерв Ставки. Четыре дивизии. — Шапошников постучал карандашом по карте, по пустому месту к востоку от Москвы. — Не трогать. Не давать никому. Ни Коневу, ни Рокоссовскому, ни Мерецкову. Это — для Кирпоноса.

— А сентябрьский резерв? Шесть дивизий, три танковые бригады, артполки — те, что я приказал не трогать?

— Распределены. Три дивизии — Коневу, две — Рокоссовскому, одна — Мерецкову. Танковые бригады — по одной на московское и смоленское направления, третья — Мерецкову, на просеку. Артполки — усиление на всех направлениях. Резерв выполнил задачу — стал костяком ударных группировок.

Сталин кивнул. Резерв, который он копил с сентября, те самые шесть дивизий из блокнота, теперь стал частью машины. Дождались срока.

— Кирпоноса?

— Когда зимнее наступление начнётся — Мга, Москва, Смоленск, — немцы бросят всё, что есть, на затыкание дыр. Оголят юг. Клейст останется без резервов. Тогда — четыре дивизии из Ставки плюс четыре армии Кирпоноса — и Юго-Западный фронт пойдёт на Полтаву, к Днепру.

Сталин посмотрел на Шапошникова. Старик знал. Не всё, конечно: не «откуда» и не «почему». Но знал, что зимой будет наступление, и знал, что бить нужно не на одном направлении, а на четырёх, последовательно, и каждый удар — когда немцы ослаблены предыдущим. Знал, потому что был Шапошников, и потому что пять лет рядом с человеком, который не ошибается, учат видеть рисунок.

Шапошников не спросил «когда начнём что». Он знал. Зимнее наступление: Мга, потом Москва, потом Смоленск, потом Юг. Четыре удара. Не одновременно — последовательно. Кулак за кулаком.

— Третье, — сказал Шапошников. — Конвой.

— PQ-1?

— Вышел из Хваль-фьорда позавчера. Двенадцать транспортов, охранение — два эсминца, три корвета. Маршрут — вдоль Норвегии, через Баренцево, на Архангельск. Расчётное время прибытия — шестнадцатое-семнадцатое октября.

Двенадцать кораблей. Алюминий, авиабензин, порох, грузовики, тушёнка. Список, который он положил на стол перед Бивербруком восемь дней назад, начинал превращаться из бумаги в металл. Из Архангельска — эшелонами на юг: алюминий на авиазаводы, порох на снаряжательные, бензин в цистернах к аэродромам. Месяц, полтора — и цепочка заработает. Як-1 из канадского алюминия, с американским бензином в баках, поднимется над Ленинградом и собьёт «лаптёжника», который нёс бомбу на «Марат». Бивербрук не увидит этой связи. Гарриман, может быть, посчитает.

— Подводные лодки? — спросил Сталин.

— Разведка докладывает: до шести немецких лодок на маршруте. «Волчья стая» пока не сформирована, действуют одиночками. Шансы конвоя оцениваются как хорошие.

— Хорошие — это сколько?

— Девять из двенадцати. Может, десять.

Два-три корабля на дне Баренцева моря. Тысячи тонн груза, которые не дойдут. Люди, которые замёрзнут в ледяной воде за восемь минут, потому что Баренцево море в октябре убивает быстрее, чем спасательный жилет успевает помочь. Сталин подумал об этом коротко, жёстко, как думают о потерях люди, принимающие решения: сколько.

— Борис Михайлович. Когда груз прибудет, распределение по моему списку. Алюминий — Куйбышев, авиазавод. Бензин — Ленинград и Москва, по две тысячи тонн на каждое направление. Порох — на патронные и снаряжательные заводы. Готовые боеприпасы — на фронтовые склады, в первую очередь Тимошенко. Грузовики — в резерв, до контрнаступления. Не раздавать по мелочам.

Шапошников кивнул. Допил чай. Поставил стакан с той же хирургической точностью, с которой ставил всё.

— Разрешите идти?

— Минуту. — Сталин посмотрел на него, и в этом взгляде Шапошников прочитал то, чего не ждал: не приказ, не вопрос, а беспокойство. Живое, человеческое, которое Сталин — тот, прежний — никогда бы не показал. — Борис Михайлович. Сколько вы спали за последнюю неделю?

— Достаточно.

— Врёте. Я вижу, как вы дышите. Я слышу, как вы дышите. Василевский готов?

Шапошников выпрямился. Вопрос был понятен: готов ли заместитель принять дела. Вопрос, который задают, когда начальник может упасть.

— Василевский готов. Но я не падаю, товарищ Сталин. И не упаду, пока есть работа.

— Работа будет всегда. Вас — один.

Шапошников поднялся. Застегнул верхнюю пуговицу кителя, которую расстегнул, когда пил чай, — жест, которым он обозначал переход от разговора к службе.

— Разрешите идти.

— Идите. Машину возьмите мою. Вашу видел во дворе — рессоры просели, трясёт. С вашей спиной это не полезно.

Шапошников позволил себе полуулыбку. Не ту, которой улыбался, когда его ловили на вранье про врачей. Другую, теплее. Улыбку человека, которого давно не удивляли, но который ценил попытку.

Вышел. Шаги в коридоре — медленнее, чем год назад, с паузами, которых год назад не было.

Сталин вернулся к столу. Сел. Перед ним лежали три листка: Кирпонос за Псёлом, Зорге из Токио, конвой PQ-1 в Баренцевом море. Три факта, три нити, которые сходились в одной точке — в этом кабинете, на этом столе, в голове человека, который помнил будущее и менял его, как меняют русло реки: лопатой, по горсти, день за днём.

Кирпонос жив. Четыре армии целы. Шестьсот тысяч человек, которые в той истории стали пылью, здесь стоят на Псёле и копают траншеи. Одним приказом. «Отходить.»

Сибирские дивизии в пути. Сто восемьдесят тысяч человек, обученных, обмундированных, с автоматами и миномётами, едут по Транссибу на запад. Через две недели первые из них встанут на Волоколамском направлении, и Гот, который ещё не знает, что они существуют, узнает, когда первая сибирская рота, в белых полушубках, с лыжами и ППШ, поднимется из траншеи ему навстречу. Пятнадцать дивизий на четыре направления, и каждая полнокровная, и каждая — кулак.

Конвой в море. Алюминий, который через месяц станет самолётами. Порох, который через три недели станет снарядами. Грузовики, которые повезут эти