Зло - Виктория Э. Шваб

как Эли говорит, и, наверное, это было что-то важное, потому что друг повышал голос так, как не делал никогда, вот только Виктор тонул, утекал прямо сквозь собственную кожу, сквозь кровать, сквозь пол – прямо в темноту.

XII

Два дня назад

Отель «Эсквайр»

Виктор услышал, как что-то ломается, и, опустив глаза, обнаружил, что слишком крепко стиснул стопку и раздавил стекло. Теперь он сжимал осколки, а его пальцы обвивали красные ленты. Раскрыл ладонь, и разбитое стекло полетело за перила и через семь этажей ссыпалось в кустарник, окружавший ресторан отеля. Виктор всмотрелся в осколки, что впились в ладонь.

Никаких ощущений.

Виктор ушел в номер, встал у раковины и принялся выковыривать из ладони самые крупные куски. Стекло сверкало на нержавеющей стали. Он чувствовал себя неуклюжим и оцепеневшим, неспособным извлечь самые мелкие фрагменты, и потому закрыл глаза, глубоко вздохнул и стал впускать боль обратно. Вскоре вся кисть начала гореть, а ладонь раскрасилась тупой болью, которая помогла определить, где именно застряли последние осколки. Закончив вытаскивать стекло, он застыл на месте, уставившись на окровавленную ладонь. Слабые волны боли прокатывались вверх по запястью.

ЭкстраОрдинарность.

Слово, с которого началось – испортилось, изменилось – все.

Он нахмурился, выкручивая свои нервы, словно ручку настройки. Боль обострилась, превратилась в покалывание, расходящееся от ладони к кончикам пальцев и запястью. Он еще подкрутил ручку и скривился: покалывание перешло в одеяло боли, обернув все его тело, – не тупой, а режущей. У Виктора задрожали кисти, но он не остановился, мысленно поворачивая ручку до тех пор, пока весь он не начал пылать, ломаться, раскалываться.

Подкосились ноги, и он оперся о столешницу окровавленной ладонью. Боль отключилась, словно выбило пробки, оставив Виктора в темноте. Он резко выпрямился. Кровь продолжала течь, так что ему следовало найти аптечку, которую они принесли из машины для Сидни. Уже в который раз Виктор пожалел, что не может обменяться способностями с Эли.

Однако первым делом он стер кровь со столешницы и налил себе новую порцию выпивки.

XIII

Десять лет назад

Локлендский медицинский центр

Из ниоткуда пришла боль.

Не та боль, которую позже Виктор научится понимать, держать и использовать, а простая, совершенно человеческая боль от неудавшейся передозировки.

Боль и темнота, которые превратились в боль и цвет, а потом – в боль и слепящие больничные лампы.

Эли сидел на стуле у постели Виктора, точно так же, как в их квартирке. Только здесь не было бутылок и таблеток. Зато были попискивающие аппараты, тонкие простыни и такая сильная головная боль, какой Виктор Вейл еще никогда не испытывал, в том числе и тем летом, когда решил устроить набег на коллекционные вина родителей, уехавших читать лекции в Европу. Голову Эли опустил, а пальцы чуть сцепил, как во время молитвы. Наверняка именно это Эли сейчас и делал, и Виктору захотелось, чтобы друг прекратил.

– Ты выждал недостаточно долго, – прошептал он, когда убедился, что Эли уже не общается с Богом.

Эли поднял голову:

– Ты перестал дышать. Ты почти умер.

– Но все-таки не умер.

– Извини, – отозвался Эли, начав тереть глаза. – Я не мог…

Виктор бессильно упал на подушку. Наверное, ему надо было радоваться. Ошибиться в сторону «слишком рано» лучше, чем в сторону «слишком поздно». И все же. Он подцепил ногтем один из датчиков на груди. Если бы все получилось, почувствовал бы он себя по-другому? Взбесилась бы аппаратура? Разлетелись бы осколками люминесцентные лампы? Загорелись бы простыни?

– Что ты чувствуешь? – спросил Эли.

– Чувствую себя ослом, Кардейл! – огрызнулся Виктор.

Эли вздрогнул – больше из-за того, что его назвали по фамилии, чем из-за самого тона. Выпив по три стопки, вдохновленные предстоящим открытием, пока таблетки еще не начали действовать, они решили, что, когда все закончится, Эли будет называть себя Эвер, а не Кардейл, потому что это звучит круче, а в комиксах у героев часто бывают внушительные имена с аллитерацией. И не важно, что они не смогли вспомнить ни одного примера: в тот момент это казалось очень важным. В кои-то веки у Виктора появилось естественное преимущество, пусть и самое малюсенькое и незначительное, – то, как звучат его имя и фамилия. Ему приятно было иметь нечто такое, чего не было у Эли, но что Эли хотел бы себе. И может, Эли на самом деле это не волновало, может, он тогда просто старался удержать Виктора в сознании, но, казалось, его все же задело, что Виктор назвал его Кардейлом, и сейчас этого было достаточно.

– Я тут подумал, – начал Эли, подаваясь вперед. Его руки и ноги переполняла энергия. Он стискивал пальцы, колени подрагивали. Виктор постарался сосредоточиться на том, что Эли говорит словами, а не телом. – Думаю, в следующий раз…

Он замолчал: появившаяся в дверях женщина вежливо кашлянула. Она не была врачом (белый халат отсутствовал), но бейджик у нее на груди сообщал, что пришел кое-кто гораздо хуже.

– Виктор? Меня зовут Мелани Пирс. Я штатный психолог локлендской больницы.

Эли повернулся к ней спиной и с прищуром уставился на Виктора, предостерегая его. Тот небрежно махнул Эли, одновременно предлагая другу удалиться и подтверждая, что ничего не скажет. Они уже так продвинулись! Эли встал, промямлил что-то насчет своего намерения позвонить Анджи и закрыл за собой дверь.

– Виктор… – Мисс Пирс произнесла его имя медленно, мурлычущим тоном и провела рукой по своим тусклым каштановым волосам. Прическа у нее была пышная, характерная для немолодых южанок. Говор он не распознал, но тон был явно покровительственным. – Работники больницы сообщили мне, что с вашими близкими связаться не удалось.

Он подумал: «И слава богу», а вслух сказал:

– С родителями, да? Они читают лекции за границей.

– Ну, тогда в данных обстоятельствах вам следует знать, что…

– Я не пытался покончить с собой.

И это только отчасти было ложью.

Она снисходительно улыбнулась.

– Я просто перепил немного.

А вот это уже полная ложь.

Чуть склоненная голова. Волосы у нее даже не шелохнулись.

– Учеба в Локленде довольно напряженная. Захотел расслабиться.

Правда.

Мисс Пирс вздохнула.

– Я вам верю, – сказала она. Ложь. – Но когда мы вас выпишем…

– А это будет когда?

Она поджала губы:

– Мы обязаны держать вас здесь трое суток.

– Мне надо на занятия.

– Это не обсуждается.

– Я не пытался покончить с собой.

Ее голос зазвучал менее дружелюбно, более честно, нетерпеливо – нормально:

– Тогда, может, вы объясните мне, что именно вы делали?

– Совершал ошибку.

– Мы все совершаем ошибки, – отозвалась она.

Виктора затошнило.