Дом на краю света - Дин Кунц

Не в силах снова уснуть, она в полутьме варит кофе. Садится за стол, пьёт чашку за чашкой. Думает о Рингроке, о глубинных бомбах, о роившихся дронах. Её бодрствующая жизнь стала страннее любого сна.

Зашторенные окна светлеют. Приходит рассвет — и вместе с ним ничего хорошего.

Часть вторая

Гости

Ганнер Линдблом

Кэти не разговаривала с риэлтором примерно с тех пор, как прошёл месяц после закрытия сделки по острову. Когда дела были закончены, он пригласил её поужинать. Ещё раньше она поняла, что он к ней неравнодушен, но старательно не давала ему ни малейшего повода подумать, будто это взаимно. Он был хорошим человеком — умным, добрым, с чувством юмора. Поэтому она отказала ему как можно мягче и тактично.

Он принял отказ настолько воспитанно и деликатно, что Кэти хотелось объяснить ему, почему роман — последнее, для чего в её новой, островной жизни есть место, чтобы он точно знал: дело вовсе не в нём. Пользуйся она фамилией мужа, Линдблом, возможно, понял бы; но, не желая, чтобы её определяла трагедия, она вернулась к девичьей фамилии — хотя в душе оставалась той, кем стала в день своей свадьбы.

Рассказать ему — да кому угодно — правду значило бы навлечь на себя жалость, которую она не вынесет. И ещё: она уверена, что, делясь своими чувствами, неизбежно обесценит их. В великом страдании есть нечто священное, и именно эта священность делает боль терпимой. Чтобы говорить о прошлом, описать перенесённое, у неё есть только слова — а слова для этого слишком бедны; одни лишь слова сведут священное к бульварной сенсации. И тогда у неё не останется ничего.

Теперь Ганнер отвечает на её звонок так, словно они разговаривали только вчера.

— Кэти, как приятно слышать ваш голос.

— Вы звучите бодро, — говорит она, и слова кажутся ей неправильными, словно в этой изоляции у неё чахнут навыки общения. — То есть я надеюсь, что вы правда в порядке.

— Я в полном порядке, — заявляет он. — Всегда в делах. А как вы? Нашли то спокойствие, которое искали на Лестнице Иакова?

— О да. Здесь красиво. Красиво и тихо. Здесь жизнь идёт так медленно, что кажется, время почти остановилось. Никакой суеты, от которой я и уехала.

Он звучит удивлённо, возможно, чуть разочарованно.

— Честно говоря, я думал, что к этому времени вы уже устанете и позвоните, чтобы выставить Лестницу Иакова на продажу. Знаете, Кэти, дальше на север, в архипелаге, есть острова, расположенные ближе друг к другу. Там тоже можно иметь и уединение, и спокойствие, но при этом — своего рода соседство. Некоторые острова даже соединены пешеходными мостиками.

— Нет, то, что у меня здесь, мне подходит. Более того, я пишу о Лестнице Иакова — философствую о природе, изображаю из себя Торо с прудом побольше.

— Я бы с удовольствием прочёл то, что вы написали.

— Мне, наверное, всегда будет слишком неловко за свою прозу, чтобы пытаться её публиковать. Но в последнее время я стала записывать в дневник и кое-что из истории, помимо наблюдений за флорой и фауной, погодой и жизнью вообще. Не хочу звучать мрачно, но я поняла, что не знаю, как умер Таннер Уолш. Я думала, что от сердечного приступа, а потом сообразила: никто ведь этого так и не сказал.

После едва заметного колебания Линдблом говорит:

— Насколько вам известно, он был, можно сказать, печальным случаем: знаменитость, признание — а потом долгое и тяжёлое падение. И всё же он не был в депрессии, всегда вынашивал планы возвращения. По данным вскрытия, уровень алкоголя в крови был высокий, очень высокий, но никаких наркотиков в организме не обнаружили. Причина смерти — утопление. Лодочник заметил тело Уолша, плававшее в озере, на нём была пижама. Позже на его причале нашли один тапочек. Второй, должно быть, ушёл в воду вместе с ним. Скорее всего, он упал, а не прыгнул. Берег там обрывается резко. Глубина такая, что могла доставить ему серьёзные проблемы, если он не умел плавать — или был слишком пьян, чтобы хорошо держаться на воде.

А может, думает Кэти, он пытался упиться до такого сна, из которого его нельзя разбудить, чтобы уйти в лунатизм, но что-то, что звало его, всё же убедило: он сможет пройти по воде две мили.

— Какой ужас, — говорит она.

— Я не утаил от вас эту информацию, когда вы покупали Лестницу Иакова, не из каких-то дурных побуждений, — уверяет её Линдблом. — Просто казалось: парень и так натерпелся унижений. Не было смысла делать его печальную и довольно глупую смерть частью местных баек. Надеюсь, теперь вы не разлюбите остров.

— Нисколько, — уверяет она. Она не спрашивает его, помнит ли он дату смерти Уолша. Она не сомневается, что это случилось в ночь после того дня, когда писатель ездил в окружной центр, чтобы собрать сведения о Рингроке.

— На Земле нет такого места, где люди не умирали бы жалко, — говорит она. — Я спросила, вы ответили — и на том всё. Ещё одно. Вы слышали про все эти взрывы в Рингроке вчера днём? Вы знаете, что там произошло?

— Да, на материке мы это слышали, но у нас не было такого места в первом ряду, как у вас. Спите спокойно. Никаких настоящих взрывчатых веществ не было.

— Звучало как глубинные бомбы.

— По словам EPA, весь этот грохот был — цитирую — «всего лишь механическими звуковыми устройствами, имитирующими звуковые волны, создаваемые взрывами». Они проводили эксперимент, чтобы понять, в какой мере звук влияет — положительно или отрицательно — на водоросли.

Она говорит:

— Зебровые мидии, которых десятилетия назад занесли сюда, очистили воду.

— Ещё бы. Но EPA хочет найти способ справляться с водорослями, который не потребует запускать в воду чужеродный вид.

Кэти не говорит, что EPA несёт чушь. Линдблом явно из тех наивных душ, которые верят тому, что власти говорят им от имени науки. В наши дни «наука» часто не более чем прикрытие. Она не спрашивает его о дронах. Если бы на материке знали о дронах, он бы сам выложил любые выдумки, которые сочинили жители Рингрока, чтобы объяснить их.

Улики

Прежде чем поднять