Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

репродукция на книжной полке: роскошный гусар при полном гусарском доспехе, то ли Денис, то ли Евдоким Давыдов, работы Ореста Кипренского. Странно, сабля – вот она, а пистолетов нет, удивился Валька и сразу же вспомнил, что пистолеты тогда были здоровенные и на поясе в кобуре их не носили.

Верочка поколдовала у подоконника, и возник откидной столик. Теперь в комнатушке совсем не осталось места, и Валька оказался вроде как арестован между спинкой дивана и этим столиком, а сверху его голова чуть ли не упиралась в полку. Он про себя ругнулся – как будто в комнатах было мало места!

Верочка вышла на кухню, вернулась и накрыла стол вышитой салфеткой, расставила тарелки с печеньем и бутербродами, откуда-то мгновенно возникли чашки с горячим кофе.

– Ешьте, не стесняйтесь, – предложила Верочка, – я же понимаю, что вы после работы.

Валька вздохнул – все ясно, старая дева и ни разу не кормила мужика после работы. А то бы знала, как выглядит настоящий бутерброд, и не лепила своих крошечных натюрмортов с рулончиками полупрозрачной колбасы и ромашками из крутого яичка и вареной морковочки.

Он съел штук шесть «натюрмортов», тарелку печенья и тогда только понял, что проголодался. Попросить хотя бы яичницу было неловко. А тут еще Верочка принесла отцовскую бутылку коньяка. Коньяк оказался грузинский, марочный, и Валька употребил пятьдесят грамм, а потом еще пятьдесят.

Он ждал, когда начнется настоящий разговор, но Верочка чирикала про кактусы, про альбом импрессионистов, про концерт органной музыки, еще какие-то девичьи развлечения приплела, и Валька никак не мог взять в толк, зачем он здесь сидит и что из этой светской беседы должно получиться.

Верочка предложила поставить пластинку со старинной музыкой. Слушать еще и это у Вальки не было никакого желания, он взял конверт с пластинкой и сказал что-то этакое, шибко профессиональное, про рисунок.

– А вы интереснее говорите, чем рисуете, – заметила Верочка. – Я видела у Изабо ваши работы.

Начало было малообещающее.

– Ну и как?

– А вы не обидитесь?

Этот вопрос был сразу и ответом.

– Изабо считает, что вам все-таки стоит поступать в академию. А раз Изабо взялась вам помочь, то обязательно поможет, – подумав, добавила Верочка.

– А зачем ей вдруг понадобилась эта благотворительность? – в упор спросил уязвленный Валька.

Он не ожидал, что так смутит своим вопросом Верочку.

– Изабо – очень добрый, очень чуткий человек, – сказала она после довольно долгой паузы, в течение которой и глаза опускала, и ладони к щекам прижимала, сгоняя внезапный румянец. – Она никому в помощи не откажет. У меня было такое трудное время… со здоровьем стало плохо, точнее, вышло резкое ухудшение… Вот вы почему-то не спрашиваете, где я работаю или учусь, а я нигде не работаю и не учусь, потому что не могу. Деньги себе на пропитание, правда, зарабатываю. Я печатаю на машинке, беру заказы. Сама решаю, когда мне работать, когда отдыхать. Немножко рисую в свободное время. Потому я и поселилась в мейдхенциммер, это по-немецки девичья комната, здесь раньше полагалось спать кухарке, чтобы ночью печатать, если срочный заказ. Я не хочу мешать своим и братику… Вот так. А Изабо тогда для меня очень много сделала. У меня не было человека ближе нее. Если бы не она, я не знаю, что бы со мной стало. Вот так я и живу…

Верочка разволновалась, выскочила на кухню, и Валька услышал, как льется вода из крана – то ли Верочка просто успокаивалась холодной водой, то ли запивала таблетку.

– И давно это было? – спросил он, когда девушка вернулась.

– Пять лет назад. Я еще училась в университете. Вот так я и прожила эти пять лет…

Она показала рукой на книги, на машинку, на кактусы и тут впервые посмотрела Вальке в глаза.

– Ладно, – вдруг строго сказала она и села на диван. – Я совсем разболталась.

И разлила остатки коньяка поровну в Валькину рюмку и свою кофейную чашку.

– А вам можно? – удивился Валька.

– Мне теперь все можно… На брудершафт?

Он удивился, но поднял рюмку, их руки переплелись, а потом Верочка быстро поцеловала его в губы и взяла с книжной полки магнитофон.

– Здесь так светло, и здесь покой такой живой, песок здесь мягче и теплей, чем взгляд людей, – запел высокий мужской голос. – Как сладко видеть тишину, обняв сосну, как странно, слыша гладь воды, не ждать беды…

Валька устроился поудобнее.

Он любил эту песню. Два года назад он впервые услышал кассету безымянного певца в гостях, потом выпросил на денек и переписал. Понравилось ему в этих песнях под гитару именно то, что голос был не вылизанный, не зарепетированный, очень выразительный, то отдающий в хрипотцу, то вибрирующий на высоких нотах. Да и слова…

– Гремит водоворот игры, круша миры, ничтожны правила игры, как комары. Я пас – мне ставки не к лицу, как шнапс – жрецу. Чудесно видеть тишину, обняв сосну, – песня окончилась, а Валька вдруг вспомнил крошечное озерцо по дороге к Изабо, и лодки, и уточек, и камыш, и старые сосны – действительно, здорово бы обнять сосну, ощущая, что все хорошо, и выстругать кораблик из коры, как в те времена, когда все действительно было хорошо, и пустить его в плаванье…

Магнитофон тихо шипел. Верочка сидела, привалившись к спинке дивана и закрыв глаза. Валька испугался – не стало ли ей плохо. Он склонился над ней и позвал.

Тут магнитофон завел другую песню. Верочка открыла глаза. Глядя в Валькино лицо, она слабо улыбнулась и, не освобождаясь от нечаянного полуобъятия, выгнулась, чтобы приникнуть к Вальке потеснее.

Песня длилась, Валька обнимал Верочку – и вдруг обнаружил, что его пальцы уже вплелись в ее пальцы. Их взгляды опять встретились, Вальке стало бездумно-хорошо, он решил будь что будет. И сразу же понял, что ему сегодня позволено все…

Диван был потрясающе узок. Если один человек лежал на спине, другой мог жаться рядом лишь на боку. Валька раскинулся, глядя в потолок, а Верочка сбоку молча глядела ему в лицо. Музыка давно кончилась.

Оба молчали. Валька представления не имел, что теперь следует сказать, и только норовил, чтобы Верочке не попалась на глаза правая рука с обручальным кольцом – ей это, наверно, было бы неприятно.

Верочка провела тонким пальцем по его щеке, по губам, по краю ямочки на подбородке, потом улыбнулась – так улыбаются, осознав роковую, но неизбежную ошибку.

Валька взял с тарелки последний «натюрморт» и съел.

– Сварить еще кофе? – отрешенно спросила Верочка, выкладывая у него на лбу прядь светло-русых волос. –