Этногенез-3 - Максим Олегович Дубровин

Вообще служба в армии Сербской Краины напоминает пионерский лагерь, только вместо «Веселых стартов» — стрельба по живым мишеням, вместо «Дня Нептуна» — боестолкновения с диверсионными группами противника, вместо «Зарницы» — вылазки в хорватский тыл.

Порой увлекательно, но не весело.

На черных знаменах сербских четников — так называли здешних повстанцев еще во времена борьбы с османским игом — написано: «Слобода или смрт!». До свободы нам всем очень далеко. А до смерти — рукой подать.

Второе августа выдается дождливым, душным. Где-то далеко, над Дарницким хребтом, гремит гром.

— Сегодня день десантника, вот! — говорит мне Шпала после развода.

— Ну, хорошо. Поздравляю, брат.

— Поздравление не булькает, — он улыбается. — А отметить положено. Я тут ракией разжился, вот… Ты Колу скажи, и после десяти подгребайте к Белому камню.

— Казаков звать?

— Да ну их… — кривится Шпала. — Понтов больно много.

Ракия оказывается крепкой, как самогон. Да, по сути, это и есть самогон из чернослива. Мы все давно не пили и с непривычки быстро косеем.

Вялый разговор время от времени прерывается на бравурные тосты:

— Ну, за десантуру!

— За то, чтобы число прыжков совпадало с количеством приземлений!

— За дядю Васю, вот!

К полуночи мы накидываемся так, что хочется лечь и уснуть прямо тут, в траве у белой известняковой скалы. Ракия — коварная штука. Голова вроде ясная, а руки-ноги почти не слушаются. И вдруг Кол произносит, старательно выговаривая слова:

— Мне сегодня ночью дед приснился. В форме военной. «Иди, — говорит, — ко мне во взвод. Будем вместе фашистов бить».

— И чего? — непонимающе таращит пьяные глаза Шпала.

— А то, — Кол пытается закурить, но ломает сигарету в непослушных пальцах. — Дед погиб в июне сорок первого. В Брестской крепости. Я его только на фотках видел.

Подавленные, слегка протрезвевшие, возвращаемся в палатку. Утром я просыпаюсь с тяжелой головой, и весь день проходит как во сне. Вечером подхожу к Горану:

— Нам отпуск обещали. Затишье же. Ты спроси отцов- командиров, может, дадут недельку хотя бы?

— Завтра, — говорит Горан. — Поеду в штаб, буду знам.

«Знам» — это «узнаю» по-сербски. Иду к палатке. Казаки играют в футбол. На импровизированном травяном плацу идет вечерний развод — кого в караул, кого в дозор на перевал.

Вдруг остро понимаю, что сербам не выиграть этой войны. Понимаю — но ничего не могу сделать. Да они и сами, как мне кажется, чувствуют это. Но — слишком упрямая нация — продолжают воевать, без надежды, с обреченной гордостью смертников.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Операция «Буря»

Похоже, ко мне опять вернулась бессонница. Засыпаю только под утро. Мне снится Телли и изумрудные луга Махандари. И когда первый взрыв подбрасывает койки в палатке, я несколько секунд сижу на земляном полу и никак не могу — не хочу! — проснуться.

Второй взрыв разносит в щепки будку связистов. Третий — накрывает ротную палатку, где квартирует сербская полурота. Матерясь и толкаясь, мы бестолково бегаем по лагерю, а взрывы становятся все чаще, воздух наполнен шуршащими звуками летящих снарядов.

— На позиции! — орет Горан, размахивая автоматом.

От его властного окрика мы приходим в себя, паника гаснет, как залитый водой костер. Обстрел продолжается, но хорватские артиллеристы переносят огонь дальше, к скалам, где стоит бронетехника.

Бежим к траншеям. Нас, «черных волков», осталось двенадцать человек — кого-то посекло осколками, кто-то просто потерялся во мраке. Помимо бойцов нашего отряда уцелело человек двадцать сербов. Мы да они — вот, собственно, и все, кто остался защищать горный проход, ведущий вглубь Краинской территории.

В темноте над нашими головами гудят самолеты — с запада, с запада! На юге встает зарево, доносится низкий рокот. Там тоже идет бой. Успокаивает только одно — за нашими спинами, возле Завале, дислоцированы основные части Личского корпуса. Там имеется и тяжелая техника, и ракетные установки, и артиллерия. Нам надо просто продержаться какое-то время, потом придет подмога, и хорваты получат свое.

Связи нет, но всем уже понятно — это не просто обстрел, а настоящее наступление. Интересно, а как отреагировали на него миротворцы? Ведь они должны, обязаны были предотвратить полномасштабные боевые действия! Или хотя бы известить нас. В окрестностях полно деревень с мирными жителями. Что будет с ними, когда туда ворвутся «интербригады»?

Артобстрел заканчивается. Сидим в траншее, ждем. На перевале тихо. Слева от меня Шпала, в разорванном камуфляже, тискает приклад пулемета. У него сосредоточенное лицо. С таким лицом люди идут на смерть. Спрашиваю:

— Кола видел?

— Убило его, — не поворачиваясь, тихо отвечает он. — Осколком весь лобешник снесло. Все, теперь он у деда во взводе. Сон в руку, вот…

Атака начинается часов в шесть. На нас снизу по каменистому склону движутся несколько БМП, в ста шагах позади них маячат пехотные цепи. Очень густые цепи. Хорватов никак не меньше батальона. А нас — всего тридцать два человека.

Крупнокалиберные пулеметы и автоматические пушки БМП открывают огонь с дистанции в пятьсот метров. Мы ничего не можем противопоставить обстрелу — и прячемся в траншеях, буквально зарываясь в землю. Очень противное чувство — рядом с тобой грунт сотрясается от взрывов, свистят осколки и пули, а ты лежишь, полузасыпанный глиной и щебнем, словно погребенный заживо.

Я ползу по траншее, извиваясь, как червяк. Моя цель — холмик на правом фланге нашей обороны. Увенчанный десятком крупных валунов, он — неплохая позиция для стрельбы.

Хорватские БМП перестают стрелять и, выбрасывая хвосты сизых выхлопов, лезут вверх. Мне до них нет дела, этими «корытами» займутся другие.

Расчехляю «Заставу». Тру глаза — все в песке и пыли, веки саднит так, будто под них набили толченого стекла. Но это все — мелочи. Пора начинать работать. Далековато, конечно, но ждать, когда противник приблизится, нельзя. Время работает против нас. Шарю оптикой по склону, выискивая офицеров. Их надо выбивать первыми. Потом — пулеметчиков, гранатометчиков и связистов. Таков закон войны.

Когда «Застава» первый раз харкает огнем, по траншее пробегает одобрительный шум. Сербы рады — «друже Метак» жив и стреляет. Казаки, передавая друг другу бинокль, немедленно начинают давать советы:

— Слева от крайней «коробочки»! Ослеп, что ли?! Вишь, погоны! Куда, чучело! Мать твою, Новиков, нахрена ты этого валишь?

Автоматические пушки БМП вновь оживают и все советчики и наблюдатели прячутся. Оно и к лучшему — как говорил пророк Пилилак: «Каждый должен заниматься своим делом и тогда в селении не будет одноглазых детей».

К этому моменту мой личный счет нынешнего утра — пятеро. Офицеры,