Фантастика 2026-61 - Марина Сергеевна Комарова

Я уверен, что это ошибочно, и всё это натренированная японская игра, маска для внешнего мира! Но если про это забыть, то кажется, будто Акира даже и не мразь. Их ведь почти всегда сразу видно, разве нет?

По нему не видно. И пускай он позарился на моих девчонок — даже это он делает как-то… не знаю, обоснованно и с честью, что ли. Не подставляет, не наглеет. Просто признаёт факт, и ждёт момента, когда честно сможет проявить свою состоятельность.

Типа… тут даже и злиться не на что?

— Ты всё видел? — спросил я прямо.

— Я вижу и слышу куда больше, чем многие думают, — улыбается он, — Ты счастливый человек, Кайзер. Я рад, что с тобой познакомился — всем в жизни нужен ориентир, — он глубоко кивает на прощание и начинает уходить, — Буду счастлив с тобой поскорее сразиться. До встречи.

— Ага… до встречи.

Я смотрю в спину Ямамото Акире.

Нет, не понимаю. Он не гандон, хотя должен быть — Япония по всем законам жанра должна оказаться врагом с представителем гандоном. Но я не могу навесить этот ярлык на Акиру, хотя, очевидно, он — сильнейший.

«Что-то здесь не так…», — хмурюсь я.

* * *

В этот промежуток времени. Сёгунат.

Экран в личных покоях принца светился холодным, ровным светом.

На экране Михаэль отвечал на вопросы. Спокойно, ровно, чётко. И самое мерзкое было даже не в словах, а в том, как он держался. Как будто ему не надо ничего доказывать, как будто ему уже поверили. Будто это от НЕГО зависит судьба общественности, а не наоборот!

Принц сидел неподвижно, но внутри у него всё горело.

Страх лип к горлу, и злость шла следом. Он ловил себя на том, что сжимает пальцы, и ногти впиваются в ладонь. Он слушал про Иггдрасиль, про лагеря, про демонов, про ангелов, и ощущал простую вещь, от которой хотелось разбить экран!

Этот человек говорит так, как должен говорить правитель. Не юный наследник, не советник, не генерал, не принц в тени.

А тот, кто уже считает себя центром мира.

Принц резко потянулся к пульту и с раздражением щёлкнул канал.

Картинка мигнула и сменились титры. Запись дуэли. Японские комментаторы, гербы, рамки трансляции. И имя, от которого у принца всегда сводило челюсть.

Ямамото Акира.

Люди на записи падали быстро. Кто-то даже не успевал закончить первое заклинание, тогда как Акира уже стоял у них перед носом с нескрываемой улыбкой. Он не суетился, не кричал, не хвастался. Он просто делал шаг, второй, и оппонент уже лежал, не понимая, что произошло.

Весь зал ревел.

И принц ненавидел этот рёв.

Он ненавидел, что у страны есть «главная гордость», которая не он. Ненавидел, что имя Акиры произносили с восторгом. Ненавидел то, что даже в моменты беды все инстинктивно смотрят не на наследника, а на его, сука, слугу!

Принц щёлкнул ещё сильнее, пытаясь раздавить кнопку как противного жука, и телевизор погас.

Тишина стала тяжелее.

Он поднялся резко, так что кресло скрипнуло, и пошёл в соседнюю комнату быстрыми шагами, как будто хотел догнать и задавить собственную мысль. Пол классического японского дома скрипел, а лампы неровно освещали тонкие стены.

В соседней комнате пахло лекарствами, больницей и старостью. Было темно, и лишь мягкое мигание аппаратов хоть как-то разбавляло эту черноту. Трубки, датчики, мониторы, ровный писк, который сначала раздражает, а потом становится фоном. Вот какой была эта комната.

А на кровати лежал худой, бледный и очень больной старик, доживающий последние дни.

Сёгун. Тот самый, на ком держалась страна.

Принц подошёл ближе, сел на край и взял отцовскую ладонь. Она была холоднее, чем должна быть. Чем хотелось бы всей стране.

Ладонь умирающего старика.

И в этот момент голос из принца вырвался сам, хрипло, быстро, почти шёпотом, потому что даже здесь он боялся быть услышанным!

— Отец… что мне делать? Что… мне делать?.., — прошептал он, — Всё идёт не по плану. Никто не понимает опасности Кайзера! Так быть не должно! Они все глупы! Это он завоюет мир, а не мы! Он! — страх перед неминуемым заставлял говорить, — Отец… отец… если ты можешь подсказать… если… если ты меня любишь…

Он говорил и чувствовал, как дрожат плечи. Не от жалости, а от бессилия. От того, что всё вокруг едет не туда, а у него нет ни рычага, ни силы, ни права сделать так, как правильно. Как он хочет.

И тут Сёгун вдруг пошевелился.

Это было так слабо, что принц сначала подумал, что показалось. Но старик медленно повернул голову, будто это стоило ему целой жизни! Веки дрогнули. Губы шевельнулись.

Он… он проснулся! Он в сознании! Он… он сейчас ответит! Он точно подскажет, что…

— Акира… это ты?..

Принц… замер. На мгновение для него будто замер и весь мир, а звук отключился. Он не моргнул, не вдохнул, нет — внутри прошла короткая пустота, как провал под ногами.

Миг. Второй. Секунда.

И потом пустота вспыхнула яростью.

Принц резко выдернул руку, подскочил, отшатнулся!

— Опять! Опять этот ебаный Акира⁈ Ты даже сейчас, даже перед смертью, не видишь меня! — заорал он, — Я твой сын! Я! Я, БЛЯТЬ, ПРИНЦ! Я твой наследник! Почему всё время он⁈ Почему ты всю жизнь смотрел на него, как на чудо, а на меня как на ошибку⁈

Он сорвался. Голос стал громче. Он хотел схватить что-то и швырнуть. Хотел ударить в стену! Хотел опрокинуть аппараты, чтобы весь этот холодный писк исчез, чтобы хоть что-то в этой комнате поддалось его воле!

Он сжал кулаки так, что побелели костяшки.

Сёгун на кровати зашевелился сильнее, и на лице старика выступили слёзы. Он попытался поднять руку, но не смог. Только губы дрожали, и он говорил сквозь комок в горле, как ребёнок, который не успел исправить ошибку перед любимым человеком.

— Прости… сынок… прости… я не хотел… я правда… не хотел…

Но слова уже не доходили.

Ярость принца стала самостоятельной, она уже не нуждалась в «человеке». Она просто была. Она наполняла грудь и давила изнутри. Принц смотрел на больного отца и видел не родню, а доказательство того, что всю жизнь принц был лишь тенью и обузой.

Он поднял взгляд. Кулак всё ещё был сжат. В глазах блестело что-то опасное, близкое к истерике.

Он решался. Ещё миг! Одно движение! И…

И в этот момент дверь открылась.

Принц, уже помышлявший немыслимое, дёргается, будто кто-то услышал его мысль и тут же в ней уличил! Дёрнулся