Фантастика 2026-64 - Антон Романович Агафонов

большую воду, поставили парус. Не сказать, что мы обросли массой вещей, но лодка оказалась забита. Пара мешков с одёжкой и нужной утварью. Акулина снабдила нас снедью. Хватит надолго. Прощание вышло скомканным. Бабка отлично понимала, что мы уедем. Но я оставил хозяйство в хорошем состоянии. Два десятка несушек, большой огород, две козы и главное — свой добытчик растёт. Семёна я научил пользоваться пращей и ловить рыбку. Не пропадут. Малые куксились и жались к бабке. А у меня дрогнуло сердце. Вот так привяжешься, а потом душа болит. Стёпка держит на руках Гуньку. Я решил не брать её с собой. Она прикипела к дому и нашим пенатам, да и с пацаном у них лад.

Отец Христофор был рад нашему появлению. Определил на постой к одной вдовушке. Та не сказать, что была страшно рада двум постояльцам, но и не спорила. У святого отца в селе непререкаемый авторитет. Женщине лет тридцать, на лицо миловидная, вот только постоянно опущенные уголки рта и какая-то обречённость в глазах сильно её старили. Хозяйство невеликое. Из живности только старая псина, доживающая свой век под крыльцом. Она даже при нашем появлении не вылезла, только сиплый голос подала.

— Туточки и располагайтесь, — женщина указала нам на широкие лавки.

А сельчане живут побогаче. Кроме образа в красном углу, ещё один красовался в закутке. Где стоит большой комод, служащий женщине кроватью.

Ожидаемо одна большая комната с сенями у входа. Вся ненужная утварь там. Центральное место отведено печи-каменке. Жилой угол выгорожен деревянным сооружением, которому подошло бы название «витрина». Там на полках стояла посуда и всякие баночки и крынки. Стол средних размеров и две широкие лавки. Вот на них-то мы и будем спать. Благо, что есть и шкуры роскошные. А перин нам и не надобно. Остальное добудем.

Весенняя охота убогая, сейчас зверь приходит в себя после затяжной зимы. Зато я выпросил лодку и вернулся через день с богатой добычей. Мне понадобилось время изучить окружающую природу. Здесь тоже хватало заболоченных низин. Вот на лодке мы и прошли вдоль берега. Переночевав, вернулись не с пустыми руками. Набрали две корзины утиных яиц. Ну и я набил десяток пернатых на мясо. Надо было видеть лицо нашей хозяйки. Её, кстати, Гликерией зовут, между своими Глашей.

— Глафира, принимай добычу. Тушки потрошённые, сможешь к вечере запечь несколько? Хочу отца Христофора позвать. А остальное пристрой к соседям. Обменяй на муку и соль.

Женщина было растерялась, а потом решительно стала наводить порядок. Через пару часов корзины опустели, лишняя дичь тоже нашла новых хозяев.

— Может воды согреть? Помоетесь.

— Не, хозяйка. А может кто баньку топит из соседей.

У меня что, планида такая? На каждом новом месте рубить баню?

Но в селе нашлись любители попариться и нам удалось договориться. А к вечеру мы благостные, после баньки, со Скорятой принимали гостей. Кроме отца Никифора пришло ещё четверо. Так сказать, сельский партактив. Без жён, разумеется. Сейчас не то время, но зато не с пустыми руками. Понимают, не дураки, что мы на новом месте, ещё не обустроились. И зачем хозяйку обременять. Посидели неплохо, омрачает только, что святой отец уже принялся за моё обучение. Теперь каждый шаг сопровождается соответствующей молитвой. Утреннее и вечернее «правило», перед и после еды. И вообще перед началом любого важного дела не мешается помолиться. Ну и как не помолиться перед сном, чтобы вообще утром проснуться.

Но своеобразной точкой отсчёта, что я стал своим, явилось покаяние и причастие. Оставшись с батюшкой на едине, мне пришлось покаяться в своих грехах. А так как их, априори, не может не быть, то пришлось мне пожертвовать меньшим. Покаялся, что засматриваюсь на женщин, будучи взрослым мужиком озабочен этим делом. А ещё гордыня обуяла, хочу я выбиться в люди. Стать кем-то более значимым.

После того, как батюшка простил прегрешения и наказал стоять в углу перед образом и бить поклоны, усмиряя плоть и гордыню, он пригласил к себе.

— Хм, ну про женщин, это нормально. Конечно, церковь не поддерживает блуд, но в твоём положении…

Понял, не дурак. Что ежели чего, смогу отмолить.

— А кем бы ты хотел быть? Охотником, стало быть, не твоё?

— Ну, это только для добычи хлеба насущного. Я же хочу научиться читать и писать. Счёт выучить, историю узнать. Может смогу посетить святой град Константинополь или даже Иерушалайм.

— Эк тебя однако замахнуло. Ладно, иди сын мой. Жду тебя после вечери. Смотри не опаздывай.

Первое время меня сильно парило это богомольство, наверное месяца два привыкал. А Скорята только довольно лыбился и посещал храм разве что только по воскресеньям и в праздники. А потом я стал привыкать всё делать автоматически. Молитвы отскакивали от зубов, да и отец Христофор с пониманием отнёсся к тому, что я часто пропадаю в лесу. Хлеб насущий — это он понимает. Тем более, что и храму свежего мяска перепадает немало. С соседями познакомились больше благодаря неугомонному Скоряте, правда теперь он больше Никифор. Село благочинное и языческие имена и прозвища не приветствуются. По-первой мне забавно было дразнить напарником его крестильным именем, а потом ничего, оба привыкли.

А на «Преображение Господня» к нам в село пожаловало церковное начальство во главе с игуменом. В честь праздника братия была в золочёных ризах. А после службы меня познакомили с отцом Нектарием. Игумен как раз вполне соответствует моим понятиям о православном священнике. Дороден телом так, что большой позолоченный крест лежит на пузе почти параллельно земле. Главный поп добродушно щурится на паству, всё село собралось здесь, и кивает нашему отцу Христофору, который нашёптывает ему в левое ухо.

— Подойди сын мой, — мне ткнули для поцелуя пухлую ручку и потрепали по щеке. Видимо я должен сейчас от счастья повизгивать по щенячьи и махать хвостиком. Я попытался изобразить нечто похожее на восторг.

— Отец Христофор хвалит тебя. Говорит, что ты весьма успешен в учёбе. Ты приезжай ко мне через седмицу, посмотрю, что можно сделать.

А позже я размышлял о произошедшем. Странности для батюшки начались, когда он решил заняться со мной грамотой. Ну, как там балбесов начинают учить. Сначала запоминают буквы, потом пытаются слагать их в слова.

Было непросто, церковные книги написаны на Уставе, это геометрическая форма кириллицы, где между словами нет разрывов. Более поздние уже на «Полууставе» или выполнены «Вязью» и «Скорописью». Вот тут стало немного полегче. Но в