"Фантастика 2025-2". Компиляция. Книги 1-26 - Владимир Брайт

Не мудрено — именно этого крюка коснулись кончики пальцев Алеши, зацепились самым волшебным образом, возможно, присосались порами, но именно это действо послужило командой "отомри". Ворону словно ветром сдуло, Попович в движении перехватился и, совершив "подъем переворотом" на крайне ограниченном месте, оседлал крюк.

Громилы внизу обиженно заревели, и каждый из них по разу пнул своего несчастного товарища, все еще успокаивающего свою подраненную ногу. Богатый поп испуганно пробормотал:

— Рус бежит.

— Так и должно быть? — спросил князь Владимир, выдрав палец из носа.

— Трус, трус, белый рус, в озере купался — руки, ноги утонули, а живот остался, — проговорил попенок и хихикнул.

Алеша тем временем нащупал над головой вмурованную в кладку стены то ли доску, то ли балку, и, цепляясь за нее, поднялся на ноги. Крюк, назначение которого было сугубо прикладное — он служил в свое время блоком для подъема раствора и кирпичей — выдержал. Он не погнулся и не выдрался из кладки даже тогда, когда Алеша снова прыгнул на примыкающую стену. На сей раз было проще, потому что его цель — зарешеченное окно с тремя зрителями за ним — имело некое подобие слива, где успешно помещалась нога человека, доселе, вероятно, сюда не ступавшего.

Вцепившись в прутья, Попович утвердился на сливе и снова прыгнул, на этот раз уже к конечной цели, определившейся для всех сторонних наблюдателей, как крыше внутреннего перехода.

— Твою мать, — сказал козырный поп, отшатнувшись от оконца.

— Чудовище, — поддержал его князь Владимир, очевидно имея ввиду опухшую физиономию руса, промелькнувшую перед ним в непосредственной близости.

— Слышишь: рус пробил твою крышу, — не унимался попенок.

Когда же Алеша скрылся из виду, столь быстро и изящно решив проблему своего освобождения, по крайней мере, временного, князь решился на некоторое уточнение:

— Стесняюсь спросить: дальше-то что?

— Вова! — заревел поп так, что совершеннейшим образом оглушил попенка. — Ловить его надо! Караул!

Угадав по губам последнее слово, лишившийся слуха помощник, заголосил:

— Грабють! Пожар!

Князь Владимир выглянул в окно и зачем-то подмигнул своим людям, стоявшим во дворике с задранными наверх лицами. Те в ответ приветливо помахали руками. Раненный застонал пуще прежнего.

В монастыре случился большой переполох. Кто-то закрывал ворота, кто-то их открывал и бежал прочь от мифического огня. Из колодца наиболее ответственные слуги божьи натаскали в ведрах воды и теперь свирепо озирались: куда бы ее вылить? Никто ничего не понимал, но на всякий случай избили совершенно левого мужика, затесавшегося среди братьев. Тот плакал и умолял пощадить его и его "детишек малых". Все бросились искать детей, но никого не нашли и снова били несчастного. На самом деле он приволок в монастырь продукт переработки местной медовухи под названием "сы-ма-гон", доставил его настоятелю и, получив расчет, собирался уйти с богом обратно в мир. Не получилось.

А Алеша ушел. Только его и видели. Кончилась его церковная учеба.

5. Рус.

— Что-нибудь еще умеешь делать, кроме музицирования? — спросил Алеша.

— Рыбачить могу, — пожал плечами Родя. — Сети чинить, садки (satka — ловушка для рыбы, садок, примечание автора) изготавливать и ставить, катиски (katiska — ловушка для рыбы, в переводе, примечание автора) размещать.

— Везет тебе! — вздохнул Алеша.

— Но для меня жизнь — это музыка, — возразил Родя, решив, что парень в ризе над ним насмехается.

— Конечно, конечно, — кивнул головой Попович. — Но начать тебе придется, как мне кажется, с рыбалки. Нужно же как-то жить, пока признание твое, как музыканта, состоится.

Алеша на самом деле позавидовал Роде, потому как у самого профессиональные навыки заканчивались одетой на него ризой. Всю жизнь, не столь длинную, правда, он прислуживал святым отцам, учился в монастыре, но ничего толком не освоил: службы вести он не мог, в колокола бить — тоже, отпевать — боялся, крестить — стеснялся. Знание Святого писания не помогало толковать его правильно, потому как у самого возникало столько вопросов, что ни один священник не брался ответить на них. Вначале что-то морщились, выдумывали, потом теряли терпение, били по голове, потом угрожали. А потом Алеша бросил неблагодарное занятие откровенничать со служителями Бога, особенно после посещения Батиханства.

На самом деле побег из монастыря оказался стихийным и неподготовленным. Увидел ворону, наблюдающую за суетящимися в драке людьми, заметил задранную к небу задницу поверженного громилы, разбежался и прыгнул, даже не думая, до чего, собственно говоря, он хочет долететь. Мысль, что называется, не успевала за действием. Уже потом одобрил свой прыжок: в самом-то деле, не на воздухе же сидела пернатая тварь — птичкам это не свойственно, им нужны специальные приспособления, чтоб можно было без ущерба для своего имиджа сложить крылья.

Вообще в тот день, впрочем, как и в предшествующие ему, Алеша плохо соображал. Он как-то подзабыл, кто он и где, зачем и почему. Бывает, конечно, особенно если день за днем приходят какие-то люди, не считаясь со временем суток, и стучат по голове и иным жизненно важным органам. Башка в такое время занята несколько иным, нежели анализ мироощущения и самосозерцание восприятия.

Алеше повезло, что на улице стояла как раз не зима, а какое-то другое время года. Во всяком случае, было уже тепло, или — еще тепло. Он спустился на землю во внутренний хозяйственный двор, неспешно пересек его по накатанной телегами дороге, маханул между прочим чью-то ризу, беспечно сушившуюся на веревке, и к моменту начала всеобщей паники заметил входные ворота.

Воля встретила его легким, даже ласковым ветерком, который щекотно перебирал давно немытые спутанные волосы-космы. На монастырь Попович не огладывался, по дороге прочь не пошел, а направился к кустам, ограничивающим чье-то поле. Так, сквозь мятущиеся сучья он и добрался до оврага, где лежал обглоданный костяк лошади, бегали какие-то жирные мыши, и норовили попасться под ноги птичьи, скорее всего — чаячьи, гнезда. По самому дну бежал ручей, темный и мрачный, пить из него не хотелось категорически.

Алеша шел по оврагу до тех пор, пока не стало смеркаться. Он поднял голову и обнаружил, что наверху растут деревья, своими сучьями преграждавшие солнечный свет. Выбравшись наверх, Попович осмотрелся и вздохнул: вокруг был лес. Хорошо это, или плохо — такие мысли отсутствовали напрочь, что делать дальше — тоже. Оставалось просто идти, куда глаза глядят. Он и пошел.

Глаза глядели недолго — наступила настоящая ночь, сделалось так темно, что двигаться дальше стало решительно невозможно. Где-то впереди сквозь стволы промелькнул свет от