Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

В Царское Село мы приехали к полудню. У вокзала ждал придворный экипаж. Дорога до Александровского дворца заняла четверть часа. Я в эту дорогу смотрел в окно. Парки в осеннем уборе, лужайки, лёгкий туман над водой. Это была обыкновенная царскосельская осень, какую я в моей памяти знал по картинам Бенуа.

Государь меня принял в малом кабинете, в правом крыле дворца. Это была небольшая комната с двумя окнами на парк, со стенными панелями тёмного дуба, с большим письменным столом у одной стены, с двумя креслами у камина у другой. Государь стоял у окна. Когда я вошёл, он повернулся.

Это был государь.

Я его в моей памяти знал по портретам и кинохронике; в моих хабаровских встречах за пять лет (две аудиенции и одна короткая встреча на манёврах) я его видел вблизи. Сейчас, в Александровском дворце, в малой комнате, без свиты, без церемоний, он мне показался другим. Меньше ростом, чем я помнил. Тоньше в плечах. Бледнее лицом. Глаза серо-голубые, с грустным выражением, какое у него обыкновенно стояло. Аккуратно подстриженная борода. Кожа чистая. Костюм гражданский, обыкновенный серый сюртук, без всяких регалий. Возраст тридцать семь лет.

Он шагнул мне навстречу.

— Николай Иванович.

— Государь.

Я поклонился. Он мне в ответ поклонился ниже, что меня удивило: я этого от него не ожидал. Я к нему подошёл. Он протянул руку. Я её принял. Он мою долго не отпускал.

— Николай Иванович. Я Вам так рад.

— И я Вам, Государь.

— Я Вас вызвал, потому что я Вас хотел видеть. У меня к Вам ничего служебного нет на сегодня. У меня к Вам человеческое. Прошу.

Он указал на кресло у камина. Я сел. Он сел напротив. Молодой лакей в чёрном принёс чай и тихо удалился. В кабинете остались только мы вдвоём.

Государь долго молчал. Я тоже. У меня обыкновенно в разговорах с ним была привычка не спешить.

Потом он сказал тихо:

— Николай Иванович. Я Вам должен сказать одну вещь, прежде чем мы пойдём дальше.

— Слушаю, Государь.

— Я Вам должен сказать спасибо. За все эти пять лет. За Ваш рескрипт. За Ваши письма. За Ваши приезды. За Ваше январское письмо особенно. За то, что Вы у меня в моих самых тяжёлых решениях стояли рядом, хоть и в Хабаровске. У меня без Вас этого решения по Думе не было бы. Я это знаю. Я Вам за это благодарен по-человечески.

— Государь. Это я Вам должен благодарность сказать.

— За что?

— За то, что Вы пять лет назад в первом моём рескрипте поставили мне доверие, которого я в начале не заслуживал. Я его потом долго отрабатывал. И за то, что Вы за прошедшие годы ни разу не дёрнули меня и не сказали «не лезьте». Многие государи на Вашем месте дёрнули бы. Вы не дёрнули. Это дало мне возможность сделать в крае то, что я сделал.

Государь посмотрел на меня. У него глаза слегка увлажнились.

— Николай Иванович. Я Вам ещё одно скажу. У меня здесь, в моём кабинете, в верхнем правом ящике моего письменного стола лежит шкатулка. В этой шкатулке у меня лежат все Ваши письма за пять лет. Их сорок одно. Я их пронумеровал. У меня в тяжёлые дни обыкновенно их перечитывают по очереди. Они мне очень помогают. Я Вам это говорил уже в письме, но я Вам сейчас это говорю лично, чтобы Вы знали, что я это говорил правду.

— Государь. У меня тоже есть шкатулка. У меня в верхнем правом ящике письменного стола в Хабаровске лежат Ваши письма за пять лет. Их шестнадцать. Я их тоже перечитываю.

Государь чуть улыбнулся.

— У нас с Вами обыкновенно симметрично.

— Симметрично, Государь.

Мы помолчали.

— Николай Иванович. Я Вас сегодня позвал не только для благодарности. У меня к Вам есть один большой вопрос. Я бы хотел Ваш совет.

— Слушаю.

— Дума открывается в марте. У меня к её открытию должна быть выработана позиция. Витте мне предлагает одну. Куропаткин другую. Победоносцев третью. Великие князья четвёртую. Государыня-мать пятую. Я между ними не могу выбрать. Я Вас прошу: скажите мне, что Вы об этом думаете.

Я подумал.

— Государь. Я Вам скажу не позицию, а одно соображение. Если у Вас в марте откроется Дума, и Вы её на открытии встретите как обыкновенную свою канцелярию, она у Вас обидится с первого дня. Если Вы её на открытии встретите как Ваших товарищей по работе, она у Вас будет работать как Ваши товарищи. От Вашего первого слова к ней зависит её первый год.

— Что именно я ей должен сказать?

— Я Вам так скажу, Государь. Не «соблаговолил учредить». А «жду от вас работы». Не «обсуждайте, и я учту». А «обсуждайте, и я приму с Вашим участием». Это два разных тона. Первый ставит Думу под Вас. Второй ставит её рядом с Вами. Я бы советовал второй.

Государь долго молчал.

— Николай Иванович. Это очень крупный совет.

— Это крупный совет, Государь. Я бы его не давал, если бы Вы меня не спрашивали.

— Я Вас спрашивал. Я Ваш совет беру.

— Государь. И я Вам ещё одну вещь скажу. Если Вы пойдёте по второму тону, у Вас в Думе будет место для одного-двух человек, которых Вы туда назначите от себя. Не для контроля, а для связи. Я бы Вам в этом качестве рекомендовал двоих. Первый Витте, если он согласится совмещать. Второй Кондратенко из Артура, если он согласится оставить крепость.

Государь поднял брови.

— Кондратенко?

— Кондратенко, Государь. Он у меня в моих представлениях один из тех русских людей, которые в любом порядке работают одинаково хорошо. У него за плечами Артур, у него за плечами полтора года стояния в обороне, у него за плечами один из самых тонких профессиональных умов в нашей армии. Он в Думе своим присутствием задал бы тон, какого никто другой задать не смог бы.

— Я подумаю.

— Подумайте.

Мы помолчали. Государь налил себе ещё чая.

— Николай Иванович. Третий вопрос. Не Ваш, а мой собственный.

— Слушаю.

— У меня в Петербурге за прошедшие месяцы стало много шуму вокруг социал-демократов. У меня министр внутренних дел докладывает, что они готовятся к