Фантастика 2026-57 - Марина и Сергей Дяченко

— Вадимы, — я отпустил рацию. — Что у вас?

— Фон нестабилен, — ответил один из них. Его голос был спокоен, как всегда, но даже в нем я уловил нотки напряжения. — Пространство… искажается. Появляются микро-разрывы. Мы держим «пузырь», но он истончается. Надолго нас не хватит.

— Нам нужно уходить, — сказала Алиса. — Прямо сейчас.

— Мы не можем! — возразил я. — Мы не можем просто оставить его в таком состоянии! Это распространится по всему городу!

— А что ты предлагаешь?! — крикнула она. — Сесть рядом с кристаллом и петь ему колыбельные?! У нас нет ни инструментов, ни понимания! Мы здесь беспомощны!

Спор был бессмысленным, и мы оба это знали. В этот момент на экране моего ноутбука, поверх всех графиков, появилось сообщение. Одно слово. Написанное тем самым готическим шрифтом из дневника Штайнера.

«БОЛЬНО».

Я замерл, глядя на это слово.

Это было не просто сообщение. Это был крик. Прямой, отчаянный, прорвавшийся сквозь сто лет тишины. Эхо не просто реагировало. Оно говорило с нами. Оно просило о помощи.

И в этот момент я понял, что мы должны делать.

— Алиса, — сказал я, и мой голос был спокоен. Ясность, пришедшая на смену панике, была холодной и острой, как лезвие скальпеля. — Нам не нужно его останавливать. Нам нужно ему помочь. Нам нужно найти источник его боли.

Я повернулся к планушету, где все еще была открыта карта Штайнера, наложенная на схему института.

— Гена был прав. Он не просто программа, он часть сети. Он — это и есть весь институт. И если ему больно, значит, больно чему-то… здесь.

Мои пальцы летали по клавиатуре, я начал накладывать на карту новые слои данных — те самые отчеты о сбоях, которые мы анализировали раньше.

— Что ты делаешь? — спросила Алиса.

— Ищу рану, — ответил я, не отрываясь от экрана. — Он кричит. Значит, где-то есть источник боли. Неисправность. Замыкание. Что-то, что вносит в его идеальную, гармоничную систему постоянный, невыносимый диссонанс. И мы должны это найти. И починить.

Задача была безумной. Но это был единственный шанс. Мы больше не были охотниками. Мы стали врачами.

***

— Мы здесь слепы, — сказал я, отрываясь от экрана. — У меня нет доступа ко всей сети. Я вижу только то, что происходит рядом с нами. Нам нужно наверх. Прямо сейчас.

— Согласна, — кивнула Алиса, уже собирая свое оборудование. — Отсюда мы ему не поможем. Вадимы, сворачиваемся.

Выбраться из подземелий оказалось проще, чем войти. Мы уже знали дорогу, и страх сменился холодной, предельной концентрацией. Единственное, что замедляло нас, — это непрекращающиеся сообщения от Вари.

— Новая волна. Центр города. Категория: акустическая, но с… биологическим компонентом, — ее голос в рации был напряженным. — Люди сообщают о странных запахах. Цветов, которых здесь не бывает. Сирени. В ноябре.

Мы выбрались на поверхность, как солдаты, вернувшиеся с передовой.

Люк был уже отодвинут, Петрович встретил и вывел нас из подвалов.

Наш конференц-зал снова стал военным штабом.

Гена, бледный, но живой, уже был там. Он сидел, окруженный мониторами, и выглядел так, будто провел последние несколько часов в самом сердце урагана.

— Я в порядке, — сказал он, предвосхищая наши вопросы. — Почти. Он… он просто использовал меня как модем. Пропустил через меня часть себя. Это было… громко. Очень громко. Я вывел на большой экран все, что смог собрать. Новости, соцсети, данные с городских камер… Картина, ребята, так себе.

Мы посмотрели на большой экран.

И мир, который мы знали, начал рассыпаться на наших глазах.

На одном экране — прямая трансляция одного из городских телеканалов. Взволнованный репортер стоял на Дворцовой площади. За его спиной шел дождь. Но это был не обычный питерский дождь. Струи воды переливались всеми цветами радуги, оставляя на брусчатке и припаркованных машинах странные, маслянистые разводы. Люди вокруг, туристы и прохожие, смотрели на небо со смесью удивления и страха. Некоторые, как сообщал репортер, жаловались на легкое головокружение и тошноту.

На другом экране — хаотичная мозаика из постов в социальных сетях. #РадужныйДождь, #ПитерСходитСУма. Видео, снятые на телефоны, показывали то же самое явление в разных частях города. Автово. Купчино. Гражданка. Это не было локальным явлением. Это было повсюду.

А потом — зоны тишины. На третьем экране — запись с камеры наблюдения на Невском проспекте. Оживленная, гудящая улица. И вдруг… все замирает. Машины едут, люди идут, но звука нет. Абсолютно. Несколько секунд полной, противоестественной тишины. А потом звук возвращается, такой же резкий, как и пропал. Люди на записи озираются в панике, хватаются за уши, не понимая, что произошло.

Я смотрел на эти кадры, и меня пробирал холод.

Я видел знакомые улицы, места, где я гулял всего несколько дней назад. Вот то самое кафе, где мы сидели с Алисой. А теперь там, на его брусчатой террасе, люди в панике озираются по сторонам. Это больше не было абстрактной угрозой. Это происходило здесь. Сейчас. С моим городом.

В этот момент дверь в конференц-зал распахнулась, и в нее ворвался Толик. Он был без своего обычного свитера, в одной рубашке, его лицо было красным, а глаза метали молнии. Он не смотрел на нас. Он шел прямо к Орлову, который до этого молча стоял у экрана, как капитан тонущего корабля.

— Игорь Валентинович! — почти закричал Толик, размахивая своим телефоном. — Что, черт возьми, происходит?! Мне только что жена звонила с дачи! У них там, под Выборгом, вырубилась вся электроника! Вся деревня сидит без света! Телефоны не работают! А вода… вода в колодце стала какой-то… металлической на вкус! Что вы опять за эксперименты проводите?!

Он не знал всей правды. Но он чувствовал. Чувствовал, что источник проблемы здесь, в этих стенах. Его мир, мир его дачи, его жены, его спокойных выходных, столкнулся с нашим миром. И он требовал объяснений.

Орлов посмотрел на него своим тяжелым, усталым взглядом.

— Анатолий Борисович, успокойтесь, — сказал он. — Мы разбираемся.

— Разбираетесь?! — Толик был в ярости. — Вы всегда «разбираетесь»!

Он ткнул пальцем в сторону экрана, где все еще шел радужный дождь. Его привычный, ворчливый скепсис сменился неподдельным, животным страхом. Страхом за своих близких. И этот страх делал его частью нашей команды, хотим мы этого или нет. Проблема затрагивала всех.

В этот момент