МУР 1951 - Сим Симович

что на него написал кляузу бездарный доцент. Он виновен объективно. В стране вскрыт масштабный сионистский и империалистический заговор врачей. Старые профессора, воспитанные на буржуазных учебниках, саботируют лечение руководителей партии. Нам не нужны показания Коренева. У нас есть заключения экспертных комиссий, есть материалы наружного наблюдения и стенограммы бесед Шестакова с иностранными коллегами в тридцать шестом году. То, что вы принесли — мелкая мышиная возня двух завистников, которая не имеет никакого значения для интересов государственной безопасности.

Чекист сделал два шага по направлению к Платонову, и в его серых глазах вспыхнул откровенный, ядовитый огонь:

— А вот ваши действия, старший лейтенант, вызывают у меня самый живой интерес. Кто дал вам право вмешиваться в оперативную разработку МГБ? На каком основании сотрудник уголовного розыска вламывается ночью в квартиру осведомителя органов, выбивает из него показания под угрозой оружия и изымает материальные ценности?

Бородин положил ладонь на телефонный аппарат прямой связи с комендатурой:

— Вы превысили служебные полномочия, Платонов. Вы совершили должностное преступление с целью воспрепятствовать следствию по делу государственной важности. В военное время за это ставили к стенке через час после допроса. Сейчас — пятьдесят восьмая, пункт десятый, часть вторая. Попытка срыва правительственных мероприятий. Это десять лет лагерей строгого режима в Озерлаге. Без права переписки и с поражением в правах.

Подполковник снял тяжелую черную трубку, но номер набирать не спешил, впившись взглядом в лицо опера:

— Положите служебное удостоверение и табельное оружие на край стола, старший лейтенант. Прямо сейчас. Вы задержаны до прибытия конвоя.

Платонов не пошевелился.

Внутри него не было страха. Был лишь холодный, расчетливый покой бойца, знающего, что засада врага просчитана на два хода вперед. Алексей посмотрел следователю прямо в переносицу, и на губах сыщика появилась едва заметная, насмешливая улыбка:

— Не торопитесь крутить диск, гражданин подполковник. А то конвой придется вызывать для вас самих.

— Что⁈ — Бородин от неожиданности замер с трубкой у уха.

— Вы сожгли бумажку, подполковник, но не сожгли факты, — негромко произнес Платонов, заложив руки за спину. — Точно такие же признания Коренева, заверенные понятыми и нотариусом, полчаса назад легли на стол городского прокурора и дежурного секретаря горкома партии по кадрам. А черная тетрадочка доцента с перечнем всех взяточников и золото лежат в сейфе начальника управления внутренних дел комиссара Мальцева.

Алексей сделал шаг вперед, сокращая дистанцию:

— В этой тетрадке, Аркадий Павлович, есть пара очень занятных записей за прошлый год. Например, о том, как за две царские десятки и гарнитур карельской березы племянник одного высокопоставленного следователя с Лубянки получил освобождение от службы на дальневосточной границе по липовому диагнозу о пороке сердца. Фамилия там стоит очень знакомая. Ваша фамилия, Бородин.

Подполковник медленно опустил трубку на рычаги. Лицо его на мгновение посерело, на скулах заходили желваки, а пальцы, сжимавшие батистовый платок, побелели:

— Ты блефуешь, щенок петровский…

— Проверим через десять минут, когда прибудет комиссия горкома, — отрезал Платонов. — Ордер на Шестакова вы не отмените, я знаю. Гордыня не позволит. Но арестовать меня в этом кабинете у вас не выйдет.

Дверь за спиной Платонова не просто открылась — она содрогнулась, распахнувшись с глухим, протяжным стоном потревоженных дубовых петель.

В приемной смолк стук машинок.

На пороге кабинета выросла исполинская фигура майора Крида.

Начальник убойного отдела был в расстегнутой генеральской шинели с синими кантами, накинутой на могучие плечи, седая грива волос топорщилась из-под папахи, а в огромной правой лапе великан держал пухлую серую папку с сургучными печатями Особого отдела Московского военного округа.

— Здорово, чекисты, — прогремел бас Крида, от которого зазвенели граненые подвески на люстре. — Что, Бородин, опять чужими руками жар загребаешь? Подвинься-ка от стола, разговор есть. На самом высоком уровне.

Глава 35

Бородин медленно, словно не веря собственным глазам, поднялся из-за полированного стола. Пальцы подполковника судорожно сжались, сминая батистовый платок, а холеное лицо налилось тяжелой, дурной бледностью.

В этих стенах никто и никогда не распахивал дубовые двери ударом кулака. Здесь даже генералы входили на цыпочках, придерживая медные ручки, чтобы не потревожить могильную тишину коридоров. Но Крид стоял на пороге так, словно явился не в следственную часть госбезопасности, а в полковую каптерку на передовой.

— Майор Крид? — процедил Бородин, пытаясь вернуть голосу прежнюю металлическую надменность, но в интонации проскочила предательская, визгливая трещина. — Вы забываетесь! Это следственная часть МГБ СССР, а не петровский обезьянник! Какое право вы имеете врываться в мой кабинет без доклада и вызова⁈

— Право у меня простое, Аркадий Павлович, — ровным, гудящим басом отозвался великан, неторопливо перешагивая порог. Паркет под тяжелыми хромовыми сапогами начальника убойного отдела протяжно скрипнул. — Служебный долг и забота о твоем партийном билете. Захлопни пасть и спрячь свой ножичек для яблок. Мы с Платоновым здесь проездом. Нас ждут на втором этаже.

Чекист нервно дернул щекой:

— На втором?.. Кто вас ждет⁈

— Министр, — Крид бросил на полированное сукно стола тяжелую серую папку с пятью сургучными печатями. Звук удара о дерево прозвучал сухим пистолетным хлопком. — Семен Денисович лично изволил назначить аудиенцию на девять пятнадцать. Так что собирай свои черновики, подполковник, бери ордер на профессора Шестакова и шагай впереди. Только не споткнись на лестнице.

В приемной министра государственной безопасности СССР тишина была иной, чем в коридорах следователей. Здесь не было запаха карболки и казенного страха — пахло полированным карельским орехом, свежими номерами бюллетеней ТАСС, дорогим табаком «Герцеговина Флор» и тонким мятным спиртом, которым протирали мембраны правительственных вертушек. За массивным столом сидел дежурный генерал-майор секретариата, который при появлении Крида молча поднялся, сверил фамилии по списку на тисненом бланке и распахнул тяжелые двойные двери, обитые темно-зеленой кожей.

Кабинет министра подавлял своими циклопическими масштабами.

Высокие своды, затянутые серым шелком, тяжелые дубовые панели с резьбой в виде колосьев и дубовых листьев, гигантский Т-образный стол для заседаний коллегии и огромная карта Советского Союза во всю стену, на которой рубиновыми лампочками мерцали пограничные округа и закрытые зоны.

За письменным столом в глубине зала сидел Семен Денисович Игнатьев.

Министр выглядел уставшим, больным человеком. Лицо партийного функционера, брошенного Сталиным на руководство чекистским ведомством вместо арестованного Абакумова, было одутловатым, землисто-серого цвета, под глазами висели синюшные мешки. Игнатьев страдал тяжелой гипертонией, руки его мелко подрагивали, перебирая стопки спецсообщений, а на краю мраморного письменного прибора стояла батарея аптечных склянок с каплями валерианы и нитроглицерином. Рядом