МУР 1951 - Сим Симович

к этим безумцам, рискуя собственной головой ради старика, которого вы толком и не знали… Это рыцарство, дорогой мой. Настоящее, чистое русское офицерство, которого, я грешным делом думал, уже не осталось на нашей многострадальной земле.

— Бросьте, Николай Петрович, — чуть смущенно ответил Платонов, чувствуя, как в непривычной профессорской обстановке его муровская выправка кажется излишне угловатой. — Дело не в рыцарстве. Вы стольких парней с того света вытащили, что за вашу жизнь пол-Москвы должно было горой встать. Просто мне повезло чуть больше остальных: вовремя нащупал у доцента слабое место. А крысы, они при первом хорошем окрике всегда сдаются.

— Садитесь к столу, Алексей, умоляю вас, — засуетилась Анна Сергеевна, подвигая тяжелый стул с резной спинкой. — Вы же голодный, с ночи на ногах! Верочка, деточка, неси пироги с капустой из печи, они еще теплые. И графинчик с вишневой настойкой из буфета достань.

Вечер прошел в удивительном, неспешном тепле. За круглым столом под большим шелковым абажуром цвета топленого молока пили чай из пузатого серебряного самовара, пахнущего березовыми шишками, говорили о фронтовых госпиталях, вспоминали санитарные поезда и старую Москву времен нэпа.

Старый профессор оживал на глазах: щеки его порозовели, речь снова обрела четкость и академическую вескость, хотя в глазах ученого нет-нет да проскальзывала затаенная, горькая тревога человека, осознавшего, по какому тонкому льду ходит сейчас вся страна.

— Вы ведь понимаете, Алексей, — негромко произнес Шестаков, когда женщины вышли на кухню убирать посуду, и в кабинете остались только двое мужчин под мерное тиканье старинных бронзовых часов. — Дело ведь не во мне и не в несчастном Кореневе. Аркадий — просто мелкая, тщеславная сошка, возомнившая себя вершителем судеб. Беда глубже. В обществе разливается тяжелый, ядовитый морок подозрительности. Людей заставляют видеть врага в каждом, кто читает иностранные журналы или смеет лечить не по утвержденным инструкциям райкома. Сегодня вы отвели топор от моей шеи. Но завтра этот маховик закрутится снова. И дай бог, чтобы у нашего народа хватило сил пережить это помрачение.

— Переживем, Николай Петрович, — твердо отозвался Платонов, глядя на ровный свет настольной лампы. Сыщик из будущего знал досконально: мороку оставалось кружить над страной ровно год. Весной пятьдесят третьего начнется совсем другая эпоха, но до этого спасительного марта нужно было еще дожить, не сломав хребта и не запятнав совести. — Главное — не пятиться. И держать строй, что бы сверху ни летело.

Около десяти вечера Вера пошла провожать Алексея до трамвайной остановки у Никитских ворот.

На улице стояла звонкая, прозрачная оттепель. С крыш доходных домов с ленивым плеском срывались редкие тяжелые капли, разбиваясь о темный, освободившийся от наледи асфальт. Весенний ветерок доносил с бульваров горьковатый дух тополевых почек, сырой земли и близкой воды с Патриарших прудов.

Они шли рядом по узкому тротуару Ермолаевского переулка. Вера держала его под руку, прижавшись плечом к жесткому сукну москвички. На ней был простой шерстяной берет и темное демисезонное пальто с лисьим воротником, в котором она казалась совсем юной, тоненькой курсанткой, а не грозным следователем по особо важным делам.

— Знаешь, Алеша, — тихо заговорила она, глядя под ноги на мерцающие в свете фонарей лужи. — Когда утром Бородин сжег бумагу, и ты остался там один, без оружия… Я стояла у телефонной будки на углу и думала: если тебя сейчас выведут под конвоем, я прямо там, на площади, достану свой служебный «Вальтер». Плевать на трибунал, плевать на все кодексы в мире. Я бы не отдала тебя им.

Платонов остановился под сенью старой раскидистой липы, взял ее лицо в свои широкие ладони, заставляя поднять глаза. В полумраке переулка зрачки девушки казались огромными, бездонными, полными той безоглядной, святой женской преданности, за которую на фронте шли на пулеметные амбразуры.

— Глупая ты, Вера Николаевна, — с нежной, щемящей усмешкой произнес Алексей, стирая большим пальцем случайную дождевую каплю с ее щеки. — Следователю юстиции стрелять по чекистам в центре Москвы — это уж ни в какие процессуальные нормы не лезет. Нам с тобой еще долго жить, детей растить и город от шпаны чистить. Так что пистолет держи на предохранителе.

Она не ответила. Лишь потянулась к нему всем телом, прижалась губами к его холодным от сырого ветра губам — жадно, горячо, до боли зажмурившись.

В этом поцелуе среди весенней московской ночи растворились все страхи прошедших суток: и серые коридоры Лубянки, и лагерные угрозы, и подлый доцентский шепот. Остались только двое людей, нашедших друг друга посреди бушующего исторического водоворота.

Когда Платонов вернулся на Петровку, стрелки на Спасской башне отбили полночь.

В управлении царила сонная тишина, лишь дежурный сержант у селектора клевал носом над раскрытой амбарной книгой. Алексей поднялся на четвертый этаж, чтобы забрать из сейфа документы, и замер в конце коридора: из-под двери кабинета начальника отдела полосой пробивался желтый свет.

Старлей толкнул створку.

Крид сидел за своим массивным столом у распахнутого окна, впуская в комнату свежий мартовский воздух. На майоре не было кителя — широкие плечи великана обтягивала простая серая бязевая сорочка с расстегнутым воротом. Перед великаном стоял неизменный стакан с остывшим настоем таежных трав, а в руках он держал раскрытую папку с грифом «Совершенно секретно», испещренную непонятными карандашными пометками.

— Проводил невесту? — не оборачиваясь, глухо спросил майор, безошибочно узнав походку подчиненного.

— Проводил, Виктор Иванович. Дома все спокойно. Отец в порядке, завтра возвращается в клинику.

Крид медленно повернул к нему свое тяжелое, вырубленное из сибирского гранита лицо. В светлых глазах великана не было усталости, но на челе лежала печать такой древней, нечеловеческой думы, от которой у Платонова мороз продрал по коже:

— Хорошо, что спокойно. Только иллюзий не строй, Платонов. Сегодня мы им по зубам дали, они отползли. Но раненый зверь опаснее вдвойне. Осенью будет съезд партии. Начнется такая драка за власть вокруг кремлевской стены, какой эта страна сорок лет не видела. И полетят не мелкие доценты — затрещат министерства и маршальские дачи.

Майор захлопнул папку, и звук этот прозвучал в ночной тишине кабинета подобно глухому удару могильной плиты:

— Береги Веру, Алексей. Держи порох сухим, а сердце в броне. Настоящая буря еще только собирается над нашими головами. И встречать ее придется грудью. На все калибры.

Глава 36

Воскресный полдень заливал тихую Малую Бронную тем особенным, прозрачным золотом, какое случается в Москве лишь в пору первой настоящей весенней