"Фантастика 2026-160". Компиляция. Книги 1-28 - Вахтанг Глурджидзе

— Не тебе решать, крыса! — прошипел Кобба.

— Лестное сравнение для крыс, — кивнул Пустой, — Ладно. Мой отец решил прервать вызов. Он дождался, когда ваша музыка исполнится примерно на треть, и заклинил одну из шестерен вот этим!

Механик показал обыкновенную пуговицу.

— Да, собственной пуговицей. В коллективе вашей мастерской началась паника: еще бы, ваш гость застрял на трети пути, причем застрял капитально — ни туда ни сюда. Ведь механизм вскрывал слои сущего с его стороны! У него, стало быть, был маячок? И вы его услышали? Это очень умно — иметь механизм с одной стороны, а маячок с другой. Как он передавал вам настройку?

— Тебе не постигнуть таинств аху, — гордо выпрямился Кобба. — Его настройку я слышал в своей голове!

— Все-таки жаль, что Вери-Ка или кто там стреляли этому гордецу в грудь, а не в голову, — обернулся к Рени-Ка Пустой, но тут же продолжил: — Впрочем, что теперь о грустном. Вернемся к давним событиям. Мой отец решил уйти, но не для того чтобы скрыться. Ведь пуговицу можно вытащить, а обряд продолжить. Не так ли?

— Говори, — потребовал Кобба.

— Он имел определенный талант, — вздохнул Пустой, — К сожалению, как говорят некоторые, природа на детях отдыхает, но она все-таки присутствует при их рождении, поэтому оценить этот талант я могу. Мой отец мог ходить из мира в мир без подобных устройств. Может быть, он был способен только на ближние прогулки, но он открыл врата и ушел из них в другой мир. Не внешний, но, возможно, более дальний. И, уходя в этот мир, самим проходом, который оставался открытым вслед за ним не более минуты или нескольких минут, он нарушил данную тебе, Кобба, настройку. Требовалась новая настройка. Но сделать ее оказалось невозможным, потому как нужно было не только учесть этот проход, но и прошедших через него. В них — в моем отце, в его преследователях и во мне, как носителе его плоти, — содержался постоянный изменяемый фактор. Кобба, у тебя не болела голова от постоянной смены настроек?

— Дальше! — потребовал аху.

— Твои мастера и высший мастер оказались талантливее тебя, Кобба, — продолжил механик, — Они поняли сразу, что заклинившая шестеренка — ерунда по сравнению с умением моего отца. Они поняли, что нельзя жестко зафиксировать нестабильные параметры. Более того, насколько мне известно, они продвинулись в изучении внутреннего пространства четырехмирия и даже сумели создать аппарат, который мог преодолевать его… — Пустой оглянулся на бледную замершую Ленту, — …Но хотели ли они, как и ты, вызвать сюда Галаду или одумались и мечтали только о возвращении домой — мы уже не узнаем. К сожалению, — Пустой посмотрел на Рени-Ка и Яни-Ра, — с упорством, достойным лучшего применения, светлые постарались искоренить элемент пространственной нестабильности, и они этого добились. По крайней мере, пока я здесь.

— Ты будешь здесь, — отчеканил Кобба.

— Если я погибну, параметры опять изменятся, — заметил механик, — у тебя есть настройщик?

— Кто говорил о твоей гибели? — удивился Кобба. — Я как раз говорю о гибели твоих друзей.

— Успокойся, — опустил голову механик. — Но сразу тебе скажу, что выбор у меня не радостный. Я очень сомневаюсь, что мне удастся договориться с твоим богом или демоном — не знаю, кого ты хочешь затащить в эти врата. Понимаешь, тридцать пять лет в заточении не улучшили его характера. Тем более что вряд ли он и раньше был паинькой. Я бы, кстати, на твоем месте его поостерегся. Он ведь когда-то положился на тебя? Что ж ему так не везет со слугами? Богл, Файк, Пес, сын Пса, вся эта мерзость, наконец, ты, Кобба! Твой Галаду, жрец, тридцать пять лет беснуется от ненависти — выгляни из этого здания. Ты ничего не видишь? Десять пленок расчертили Стылую Морось. Десять границ, между которыми чудом выживают люди, но и появляются всякие чудовища. Все они питаются его ненавистью. Это не блокада раны в теле Разгона — это стены, которые возводит Галаду, потому что плоть мира как плоть человека. Раны оставляют на ней шрамы, но сами раны проходят. И твой хозяин, Кобба, изо всех сил не дает зажить этой ране. Хотя на земле Разгона было достаточно и других ран. Но они уже относятся к категории самовредительства. Послушай, Кобба, неужели ты думаешь, что, когда Галаду пожрет Разгон, он на этом остановится?

— А ты думаешь, что подняться на недоступные вершины можно, не принося жертвы? — громко спросил Кобба. — Впрочем, может быть, я и замолвлю словечко за твоих работников, механик. Машина готова, Пустой?

— Готова, — опустил голову механик.

— Тогда сюрприз, — улыбнулся жрец, — В голове у меня сейчас звучит настройка для нее. Я отправлюсь наверх и проверю все колокола — звук за звуком. Если ты ошибся хотя бы на мизерную долю тона, я убью одного из твоих друзей, и мы продолжим.

Филя судорожно расстегнул верхнюю пуговицу рубахи. Теперь уже ему не казалось, что Пустой зря ползал вокруг колоколов и зря стучал по ним. Теперь он думал, что Пустой недостаточно тщательно прислушивался к их звону и довольно небрежно подкручивал планки настройки. Филя посмотрел на бледное лицо Ройнага, который вечно подшучивал над мальчишкой, и понял, что теперь тот не шутит. Да и отверстие в стволе пулемета вовсе не казалось смешным. Так же, как и овитые когтями Тарану врата за спиной.

Сверху донеслись звуки колоколов. Верно, Кобба шел вдоль их ряда и вел по ним мечом великого мастера.

— Яни-Ра, — прошептал Пустой, — мне потребуется твое умение. Когда машина заработает, но до первого удара колокола мне будет нужен холод. Иней на стенах, холодный ветер, пар от дыхания. Поможешь?

— О чем вы там шепчетесь? — заорал Ройнаг.

— Ройнаг… — Голос Пустого был на удивление спокойным, — Я понимаю, что ты здесь не просто так, но ты никогда не казался мне идиотом. Чудиком, весельчаком — да, но не идиотом. Ни ты, ни твои солдаты не вернетесь обратно. Плоть мира смыкается. После того, что сейчас здесь произойдет, все переменится. Четырехмирие опять покроется коркой, а наши миры станут вновь недосягаемы друг для друга. Неужели за тридцать пять лет никого не осталось у тебя в Киссате? Неужели тебе не к кому вернуться? А эти молодые аху, что остались на улице, — их жизнь тоже ничего не стоит?

— А что сделал бы ты, Пустой, если бы знал, что от тебя зависит — ступит ли