"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

Полного барина в шубе Морозов устанавливал девятнадцать дней.

Приметы, данные стариком-писцом, годились ни на что: полный, в шубе, лет пятидесяти, барского вида.

Под них подходила треть купеческого сословия города.

Морозов проверил, нельзя ли получить больше, и съездил к Плетнёву вторично — с тем способом опроса, который выработал за пять лет и который в этот раз дал немного, но дал.

Он не спрашивал, как тот выглядел.

Он спрашивал о другом: где стоял, что делал руками, снял ли шапку, как говорил, к кому обращался.

И получил четыре подробности.

Что в комнату вошёл вторым и остался у двери.

Что шапки не снял.

Что за всё время сказал два слова: «пиши» — и, уходя, «довольно ли».

И что деньги дал не старику, а Шибаеву — при старике, из рук в руки, и Шибаев уже положил на стол.

Последнее Морозов подчеркнул.

Человек, платящий за донос, не платит писцу сам: он платит тому, кто пойдёт под своим именем.

Начал он с простого: с того, кто мог иметь зуб на Гурьева.

За семь месяцев начальства тот подписал сто девяносто постановлений; Морозов поднял их все и выписал тех, кому от Гурьева вышел прямой убыток.

Таких оказалось сорок один человек.

Из них: двадцать девять — обвиняемые по уголовным делам, сидевшие или отбывшие; семеро — служащие, уволенные им за взятки и за пьянство; и пятеро — те, у кого при нём производились реквизиции по постановлениям совета.

Пятеро.

Морозов взялся за этих пятерых, потому что реквизиция — единственное, что оставляет обиду не на семь месяцев, а на годы.

Все пятеро были люди торговые.

У троих в январе — марте восемнадцатого года изымали хлеб по продовольственным постановлениям.

У двоих — помещения.

Морозов сличил их приметы с описанием старика-писца: полный, в шубе, барского вида.

Подошли двое.

Первый — мукомол Ефремов, тот самый, у которого в декабре грабили по мандату.

Второй — Кулаков.

Кулаков Пётр Николаевич, пятидесяти шести лет, владелец мельницы в городе и двух складов, второй гильдии купец, гласный городской думы до её роспуска.

Тот самый, у которого Гурьев служил слесарем девять лет.

Морозов посидел над этой строкой и записал: «Хозяинъ и работникъ».

Дальше он работал осторожно.

Кулаков в августе восемнадцатого года был человеком не последним: при новой власти он вошёл в городское самоуправление, восстановленное в июне, и был в нём не из тихих.

Идти к нему прямо значило кончить дело в тот же день.

Поэтому Морозов пошёл к его людям.

Он потратил на это две недели и потратил чужими руками: опрашивала Мария Игнатьевна — по мельнице, по конторе, по прислуге.

К началу сентября сложилось следующее.

Гурьев работал у Кулакова с девятьсот восьмого по семнадцатый год.

Ушёл он не сам: его рассчитали в марте семнадцатого, и рассчитали после того, как он на общем собрании рабочих потребовал прибавки и восьмичасового дня.

С Кулаковым у него на этом собрании вышел разговор при трёхстах свидетелях.

Что было сказано, Мария Игнатьевна установила по четырём показаниям, и все четыре сходились в одном.

Кулаков сказал: «Ты, Матвей, у меня девять лет хлеб ел».

Гурьев ответил: «Ел. И девять лет ты его считал, а я его делал».

— И всё? — сказал Морозов.

— Всё, — сказала Мария Игнатьевна. — Но, Александр Петрович, там триста человек стояло. И, по их словам, Кулаков после этого с собрания ушёл, а через неделю Гурьева рассчитали.

Дальше пошло хуже.

В январе восемнадцатого года, при советской власти, у Кулакова реквизировали хлеб: четыре тысячи пудов, по постановлению продовольственного отдела совета.

Реквизицию производила милиция.

Распоряжение подписал Гурьев.

Морозов поднял это дело и прочёл его целиком.

Реквизиция была произведена по постановлению; опись составлена; хлеб принят на городской склад и роздан по карточкам в феврале.

Никаких злоупотреблений не было: Морозов проверил по складским книгам, и всё сошлось до пуда.

Гурьев при этом присутствовал лично.

И, по показанию складского приказчика, сказал Кулакову одну фразу, которую приказчик запомнил и повторил Марии Игнатьевне слово в слово:

— Не серчай, Пётр Николаевич. Не я беру, город берёт.

Морозов записал это и подчеркнул.

За пять с половиной лет он выучил: человек прощает убыток и не прощает того, кто при этом улыбался.

Он проверил и обратное: не мог ли Гурьев действительно сделать что-нибудь, за что его следовало взять.

Это Морозов считал обязательным и записал так: «Всякій, кто разбираетъ доносъ, обязанъ прежде провѣрить, не правда ли въ нёмъ».

Он поднял все сто девяносто постановлений, подписанных Гурьевым за семь месяцев, и прочёл их подряд.

Восемьдесят четыре — по уголовным делам: аресты воров, грабителей, скупщиков.

Сорок одно — о реквизициях, все по постановлениям продовольственного отдела, все с описями.

Двадцать два — хозяйственные: о жалованье, о дровах, о конях.

Девятнадцать — о вселении в квартиры по жилищным постановлениям.

И двадцать четыре — об освобождении.

Вот на этих двадцати четырёх Морозов остановился.

Гурьев за семь месяцев двадцать четыре раза подписывал распоряжения об освобождении задержанных, и в шестнадцати случаях в постановлении стояло собственноручное: «за недоказанностью».

Морозов проверил три из них по делам.

Во всех трёх человека взяли по заявлению соседей, и во всех трёх Гурьев освободил через двое-трое суток.

Он записал это в заключение отдельным пунктом — и после, в сентябре, полагал, что именно этот пункт и подействовал сильнее прочих.

Кулакова он допросить не мог.

Он не имел на это ни права, ни возможности: тот был гласным самоуправления, а Морозов — частным лицом с письменным поручением от контрразведывательного отделения.

Поэтому он пошёл иначе.

Он взялся за Шибаева.

Конторщик Шибаев Фёдор Кузьмич, сорока четырёх лет, служил, как выяснилось при проверке, не в товариществе «Алтай», а в конторе, которую товарищество арендовало у Кулакова.

И, кроме того, был должен.

Морозов установил это по книгам ссудной кассы: в шестнадцатом году Шибаев занял четыреста рублей под вексель, и вексель этот в семнадцатом перекупил Кулаков.

Четыреста рублей.

Он вызвал Шибаева — не в штаб, а к себе в отделение, повесткой по уголовному делу о карточках, где тот числился свидетелем.

Формально это было законно.

По существу — уловка, и Морозов записал её в дело как уловку.

Шибаев пришёл и первые полчаса держался.

Он говорил, что написал заявление сам, по совести, как гражданин.

Морозов не спорил.

Он положил перед ним три бумаги.

Первую — вексель на четыреста рублей, перешедший к Кулакову в семнадцатом году.

Вторую — показание