"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

И третью — справку о том, что двадцатого июня, через одиннадцать дней после подачи заявления, вексель Шибаева был погашен.

Кем — в справке не значилось.

Но он был погашен.

Шибаев смотрел на третью бумагу минуты две.

— Фёдор Кузьмич, — сказал Морозов. — Я вам скажу, в каком вы положении, и скажу без всякого нажима.

— Скажите.

— Заявление ваше проверено. По нему установлено, что Гурьев состоял начальником милиции и производил реквизиции по постановлениям совета. Это правда, и это не преступление: он исполнял распоряжения власти, которая тогда была.

— Ну и...

— И оттого ваше заявление ничего не даёт, — сказал Морозов. — А даёт другое: то, что вы его написали за погашенный вексель.

Шибаев побелел.

— Этого нет в бумагах.

— Этого нет в бумагах, — согласился Морозов. — И, ежели вы сейчас расскажете, как было, этого в бумагах и не появится: я запишу, что заявление подано под влиянием лица, имевшего личный интерес, и лица этого не назову.

— А ежели не расскажу?

— Тогда я запишу то же самое и приложу вексель, — сказал Морозов.

Шибаев рассказал.

Рассказ занял час и был скучен, как все такие рассказы.

В начале июня Кулаков вызвал его и сказал, что в городе идёт разбор и что всякий честный человек обязан помочь новой власти.

После этого спросил, помнит ли Шибаев, кто в январе брал хлеб.

Шибаев помнил.

И тогда Кулаков сказал, что вексель — дело не срочное и что он готов подождать, а лучше бы и вовсе закрыть, потому что времена тяжёлые.

— Он вам прямо велел писать? — спросил Морозов.

— Нет, — сказал Шибаев. — Он ничего не велел. Он сказал: жаль, что такие люди на свободе ходят.

— И вы поняли.

— И я понял, — сказал конторщик.

Морозов записал это дословно.

За пять с половиной лет он одиннадцать раз слышал такое: человек, стоящий за делом, никогда не говорит «сделай».

Он говорит «жаль, что».

Прежде заключения он допросил самого Гурьева — последним, по своему же порядку.

Их свели в комнате при тюрьме, и Морозов увидел его впервые за три месяца.

Гурьев сидел, положив руки на колени, и первое, что сказал, было:

— Александр Петрович. Вы по службе или как?

— По поручению.

— По какому?

— Я разбираю заявления, — сказал Морозов. — Двести пятьдесят три. Ваше седьмое.

Гурьев кивнул.

— А отчего меня-то?

— Об этом я вас и спрошу, — сказал Морозов. — Матвей Ильич, вспомните: за семь месяцев кому вы сделали такое, чего человек не забудет?

Гурьев думал долго — минуты три.

— Я, Александр Петрович, за семь месяцев девятерых уволил, — сказал он. — Четверых за пьянство, троих за то, что брали, и двоих просто негодных.

— Кто?

Он назвал девять фамилий.

Морозов записал и проверил после все девять: восемь оказались ни при чём, а девятый в июне сам сидел в тюрьме.

— А ещё?

— А ещё я хлеб брал, — сказал Гурьев. — По постановлениям. У шестерых.

— Кто?

И он назвал шестерых, и четвёртым в этом списке стоял Кулаков.

— Пётр Николаевич, — сказал Гурьев и, сказав, поднял глаза. — Я у него девять лет работал.

Морозов записал это и, записывая, отметил про себя: человек назвал его сам, четвёртым по счёту, и не подумал ничего.

Заключение по делу Гурьева Морозов писал три дня.

Оно вышло на девяти листах и было построено так, как он строил всякое заключение с четырнадцатого года: сперва бесспорное, после спорное, в конце — то, чего он не установил.

В бесспорном значилось:

что Гурьев М. И. действительно состоял начальником милиции с декабря 1917 по май 1918 года;

что в этой должности он производил реквизиции по постановлениям продовольственного отдела совета, при этом всякий раз имелось письменное постановление, опись и приёмка на городской склад, каковые проверены и сошлись;

что за семь месяцев по его распоряжениям не было произведено ни одного ареста по политическим делам, ибо таковые дела в милиции не производились;

что жалоб на побои, на присвоение имущества и на злоупотребления при нём не поступало ни одной;

и что при отступлении советской власти в мае он не бежал и денежных сумм не увёз, что подтверждается актом сдачи кассы, составленным двадцать седьмого мая.

В спорном:

что вопрос о том, следует ли считать исполнение распоряжений советской власти самостоятельным преступлением, есть вопрос не установления фактов, а вопрос права, и разрешению производящим дознание не подлежит.

А в третьей части, которую Морозов писал дольше двух первых вместе взятых, значилось:

«Заявленіе гражданина Шибаева Ф. К., послужившее основаніемъ къ задержанію, подано лицомъ, состоявшимъ въ долговыхъ отношеніяхъ съ третьимъ лицомъ, имѣвшимъ къ обвиняемому личную непріязнь.

Долгъ заявителя погашенъ черезъ одиннадцать дней послѣ подачи заявленія.

Полагаю заявленіе недостовѣрнымъ по побужденіямъ».

Заключение он показал прежде Свешникова одному человеку — Шумскому.

Не для проверки фактов, а для другого.

— Иван Никитич, прочтите и скажите, чего тут не хватает.

Студент читал полчаса.

— Тут не хватает имени, — сказал он.

— Верно.

— А отчего вы его не написали?

— Оттого, что не доказал, — сказал Морозов. — У меня есть вексель, есть показание старика о человеке в шубе и есть погашение через одиннадцать дней. Ни одно из трёх не доказывает, что заплатил именно он.

— Так ведь и без того ясно.

— Ясно, — согласился Морозов. — Иван Никитич, я вам скажу вещь, которую вы через двадцать лет будете говорить кому-нибудь другому. Всё, что нам ясно и что мы не доказали, надлежит либо доказать, либо не писать.

— А ежели не успеем доказать?

— Тогда не напишем, — сказал Морозов. — И человек, который виноват, останется ненаказанным. Это скверно.

Он положил ладонь на листы.

— А другой порядок — писать то, что ясно, — скверен вдесятеро. Потому что по нему через год всякому будет ясно всё, что угодно.

Свешников прочёл заключение в кабинете, при нём, и читал долго.

— Александр Петрович, — сказал он наконец. — Вы понимаете, что вы тут написали?

— Понимаю.

— Вы написали, что гласный городского самоуправления купил донос за четыреста рублей.

— Я написал, что заявление подано лицом, состоявшим в долговых отношениях с третьим