"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

На столе стояли два стакана, в одном оставалось на палец.

Лампа горела — её потушили уже утром.

Дверь была не взломана.

Окно закрыто на шпингалет.

В комнате не было беспорядка.

И на полу, у порога, лежала фуражка — не убитого: тот был без неё, а фуражка была тёмная, суконная, не по его росту.

Морозов записал все семь пунктов в тот же час, в извозчике, карандашом, — и после, в сентябре, шестой и седьмой оказались самыми важными.

Пантелеева он застал в милиции к девяти.

— Матвей Тимофеевич. У меня забрали дело.

— Знаю, — сказал начальник милиции. — Мне уже звонили.

— И что?

— И то, что они в своём праве, — сказал Пантелеев. — Убит заведующий продотделом. По нынешнему порядку это не наше.

Он посмотрел на Морозова.

— Александр Петрович, вы же сами просили: политикой не заниматься.

— Просил, — сказал Морозов. — И прошу теперь о другом. Я полагаю, что это дело не политическое.

— На каком основании?

— На том, что я был на квартире двадцать минут и успел кое-что увидеть.

Пантелеев откинулся на спинку.

— Говорите.

И Морозов изложил то, что успел.

Он изложил по своему обыкновению: сперва то, что видел, потом то, что из этого следует, и в конце — чего не знает.

Пантелеев слушал, не перебивая, и потом сказал:

— Александр Петрович, а ежели это всё-таки они? Ежели это правда контрреволюция, а стаканы и стул ничего не значат?

— Тогда я ошибусь, — сказал Морозов. — И, Матвей Тимофеевич, я вам сразу скажу: такое бывало. Я за восемь лет трижды строил на осмотре и трижды ошибался.

— И что тогда?

— Тогда я напишу, что ошибся, — сказал он. — Это и есть вся разница между нами и ними: мы обязаны проверить, а они обязаны решить.

Первое: убитый лежал в комнате, а не в дверях и не у окна.

Это значило, что он впустил.

Человек, которого убивают за должность, открывает дверь ночью либо тому, кого знает, либо тому, кто предъявил бумагу. И в обоих случаях его убивают у порога.

А этот сидел за столом и был убит сидя: он лежал вместе с опрокинутым стулом.

Второе: на столе стояли два стакана.

Из одного пили.

Третье: в комнате не было беспорядка. Ни сброшенных бумаг, ни выдвинутых ящиков, ни следов поспешного обыска.

Если человека убивают как ответственного работника — за ним приходят не разговаривать.

— И что из этого следует? — сказал Пантелеев.

— То, что его убил человек, которого он ждал и с которым сел за стол, — сказал Морозов. — А такие вещи бывают по трём причинам: деньги, женщина и страх.

Пантелеев побарабанил пальцами.

— Александр Петрович, я не могу отдать вам это дело.

— Знаю.

— И вмешиваться не могу.

— Знаю, — сказал Морозов. — Я прошу другого. Дайте мне право вести производство по хозяйственной части продотдела.

Пантелеев поднял голову.

— По какой?

— По хозяйственной, — сказал Морозов. — Матвей Тимофеевич, у нас в отделе третий месяц лежит материал о недостачах в двух распределителях. Я его собирал с мая. Стеклов заведовал отделом, которому эти распределители подчинены.

— И что?

— И то, что я буду вести дело о недостачах, — сказал Морозов. — Оно уголовное и наше. А то, что в ходе этого дела мне станет известно об убийстве, — обстоятельство побочное.

Пантелеев смотрел на него секунд десять.

— Вы это за ночь придумали?

— За полчаса, — сказал Морозов. — Пока ехал от квартиры.

Пантелеев думал минуту.

— Дам, — сказал он. — С условием.

— С каким?

— Вы к их делу не подходите, — сказал начальник милиции. — Не спрашиваете об убийстве, не опрашиваете взятых, не ходите на квартиру. Ведёте своё.

— Согласен.

— И второе, — сказал Пантелеев. — Ежели у вас выйдет так, что по вашему делу откроется их дело, — вы приходите ко мне, а не к ним.

Морозов посмотрел на него.

За четыре года службы при трёх начальниках в этом городе это было первое условие, поставленное не из осторожности, а из расчёта.

— Отчего не к ним?

— Оттого, что вы человек прямой и пойдёте прямо, — сказал Пантелеев. — А там прямо не ходят. Там ходят через меня.

Материал о недостачах Морозов собирал с мая и собирал не ради Стеклова.

Он собирал его оттого, что весной двадцатого года в городе стали жаловаться.

Жалобы эти приходили не в милицию.

Их несли куда придётся: в совет, в рабоче-крестьянскую инспекцию, в редакцию газеты и в домовые комитеты.

Морозов узнал о них случайно — от Марии Игнатьевны, к которой пришла знакомая по беженской части и рассказала.

И, узнав, сделал то, что сделал бы всякий раз: пошёл собирать сам.

Он обошёл четыре учреждения и в каждом попросил показать, что у них лежит.

В совете ему дали шесть заявлений.

В инспекции — четырнадцать.

В редакции — двадцать одно, из которых ни одно не было напечатано.

А в домовых комитетах ему сказали, что жалоб полно и что их не записывают вовсе.

Морозов свёл всё, что нашёл, и получил сорок одну жалобу за март и апрель — по двум распределителям из шести.

Он записал в тетради:

«Сорокъ одна жалоба лежитъ въ четырёхъ мѣстахъ, и ни одно изъ нихъ не знаетъ о трёхъ прочихъ.

Городъ жалуется третій мѣсяцъ, и никто сего не видитъ, потому что смотрятъ по частямъ».

Жалобы шли с двух распределителей — четвёртого и седьмого, — и были они одинаковы: обвешивают, недодают по карточкам, а к концу месяца объявляют, что продуктов нет.

Морозов проверил в июне и установил, что жалобы верны.

Он установил это простым способом: послал троих своих людей и Марию Игнатьевну получать паёк по карточкам в разные дни, а после взвесил полученное.

Недовес составлял от восьми до пятнадцати золотников на фунт.

То есть от двух до четырёх процентов.

На человека это выходило пустяк — а на распределитель, отпускавший в месяц около двух тысяч пудов, выходило пудов шестьдесят.

Шестьдесят пудов муки в двадцатом году стоили на рынке, которого не было и который был, тысяч двести рублей.

Морозов свёл это в записку и подал в июле.

Записку приняли и положили.

Это была восьмая его записка за