"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

Он записал в тетради в тот же день, не дожидаясь ответа:

«Восьмая.

Одѣяла — подѣйствовала. Прочія семь легли.

Я нынче подаю ихъ уже не въ надеждѣ, а по порядку: чтобы потомъ было видно, что было извѣстно и когда.

Разница въ томъ, что прежде я писалъ начальству, а нынче пишу въ дѣло».

А в августе убили Стеклова.

Работать пришлось странно.

Первое, что сделал Морозов, — установил порядок для своих людей, и установил его письменно, чего прежде почти не делал.

«По дѣлу о недостачахъ въ 4 и 7 распредѣлителяхъ.

1. Ни одинъ изъ чиновъ отдѣла не задаётъ вопросовъ объ убійствѣ Стеклова А. Р. никому и ни при какихъ обстоятельствахъ.

2. Ежели опрашиваемое лицо само заговоритъ объ убійствѣ — записать дословно и доложить мнѣ, не переспрашивая.

3. О ходѣ нашего производства не сообщать никому, кромѣ начальника милиціи и меня.

4. Всякій листъ производства подписывается тѣмъ, кто его писалъ».

Четвёртый пункт он объяснил отдельно:

— Иван Никитич, ежели через полгода это дело станут разбирать иначе, чем оно было, я хочу, чтобы под всякой бумагой стояло имя того, кто её написал. В том числе моё.

Чрезвычайная комиссия вела своё дело, и вела его так, как в двадцатом году велись такие дела: в первую неделю по нему было взято одиннадцать человек.

Морозов узнал об этом на четвёртый день и переписал имена.

Из одиннадцати он знал троих.

Первый — бывший купец Ефремов, тот самый мукомол, у которого в восемнадцатом грабили по мандату.

Второй — счетовод продотдела, немолодой человек по фамилии Синицын.

А третий был Кулаков.

Пётр Николаевич Кулаков, пятидесяти восьми лет, бывший владелец мельницы, с девятнадцатого года служивший при той же мельнице, ставшей государственной, — техническим консультантом, как это тогда называлось.

Тот самый, который в восемнадцатом году купил донос на Гурьева за четыреста рублей.

Он переписал всех одиннадцать и разобрал их по составу — не потому, что мог что-нибудь сделать, а потому, что за восемь лет привык понимать, с кем имеет дело.

Из одиннадцати: трое служили в самом продотделе; двое — в распределителях; четверо были бывшие — купцы и домовладельцы; и двое не имели к продовольствию никакого отношения вовсе.

Последних двое Морозов отметил особо.

Один был учитель из реального училища, взятый на третий день.

Второй — священник.

Ни тот, ни другой не значились ни в одной бумаге продотдела и, по всей видимости, попали в список по тому же признаку, по какому в восемнадцатом году попадали в другие списки.

Морозов записал это и приписал:

«Два года назадъ по такому же дѣлу я разбиралъ 253 заявленія и выпустилъ 118 человѣкъ.

Нынче я не разбираю ничего, и меня объ этомъ не просятъ.

Разница въ томъ, что тогда меня позвали, а нынче не зовутъ».

Морозов посмотрел на эти три фамилии и понял, что дело будет тяжёлым.

Не оттого, что они были ему дороги.

Оттого, что он про Кулакова знал то, чего не знал никто, — и оттого, что знание это в двадцатом году стоило человеку жизни.

Ему довольно было прийти и сказать одну фразу.

Он не пошёл.

Он записал в тетради вечером:

«Я могу нынче отдать Кулакова.

Онъ мнѣ не милъ. Онъ въ 1918 году купилъ доносъ, и я это доказалъ настолько, насколько могъ, и не написалъ имени, потому что не доказалъ до конца.

Нынѣ довольно было бы сказать.

И вотъ я сижу и повторяю себѣ то, что писалъ два года назадъ: разница между тѣмъ, что я могу доказать, и тѣмъ, что я знаю.

Ежели я нынче переступлю, я переступлю уже навсегда».

Он не пошёл — и, что было труднее, он не пошёл и в обратную сторону.

Он не стал хлопотать за Кулакова.

Он записал и это:

«И защищать его я не стану, ибо не знаю, виновенъ ли онъ въ томъ, въ чёмъ его нынче обвиняютъ.

Мое дѣло — установить, кто убилъ Стеклова.

Ежели убилъ онъ — я это установлю и скажу. Ежели не онъ — установлю и скажу тоже».

Глава 3 (123)

Дело о недостачах Морозов повёл заново и повёл так, как если бы убийства не было вовсе.

Это была не уловка, а метода, и он объяснил её людям в первый же день.

— Иван Никитич, Мария Игнатьевна. Мы ведём дело о недостачах. Не об убийстве.

— А на самом деле? — сказал Шумский.

— И на самом деле, — сказал Морозов. — Я вам объясню, отчего это важно.

Он положил руки на стол.

— Ежели мы станем вести дело об убийстве под видом дела о недостачах, мы будем всякий раз тянуть к убийству и на третьей неделе упустим недостачи. А недостачи — это шестьдесят пудов муки в месяц, снятых с людей, которым выдают по полфунта.

— А убийство?

— А убийство, — сказал Морозов, — либо выйдет из недостач само, либо не выйдет вовсе. Ежели эти два дела связаны, оно выйдет. Ежели не связаны — стало быть, мы искали не там, и хорошо, что не бросили своё.

Он начал с бумаг.

Продовольственный отдел городского совета вёл отчётность по трём книгам: приход со складов, отпуск в распределители и отчёт распределителей.

Все три велись разными людьми, и все три за двадцатый год сходились.

Морозов просидел над ними неделю и на седьмой день понял, почему они сходятся.

Они сходились потому, что третья книга составлялась по второй.

То есть распределитель не отчитывался о том, сколько роздал.

Он отчитывался о том, сколько получил, — и в графе «роздано» ставил ту же цифру.

Проверить это можно было только одним способом: сличить с корешками карточек.

Корешки хранились.

Их сдавали в отдел мешками и держали в подвале — по инструкции, три года.

За один только четвёртый распределитель за июль двадцатого года их было около одиннадцати тысяч.

Корешки эти чуть не пропали, и Морозов после отметил, что дело держалось на случайности в третий раз за восемь лет.

В июне подвал продотдела потребовали освободить под склад, и мешки с корешками велено было вывезти и сжечь как макулатуру.

Их не сожгли по единственной причине: не нашлось подвод.

Они простояли в углу двора под рогожей всё лето, и в августе, когда Морозов о них спросил, ему сказали: да вон лежат, берите.

Он записал в тетради: