Пробуждение Оракула - Катерина Пламенная

повторяться с пугающей регулярностью, а к ним добавилась странная, непреодолимая сонливость, обострившееся до болезненности обоняние и странные гастрономические капризы, в голове у нее, наконец, щелкнуло.

С замиранием сердца она купила тест в первой попавшейся аптеке и с трепетом наблюдала, как в окошке одна за другой проявились две яркие, недвусмысленные полоски. Она сидела на краю ванны, сжимая в дрожащих пальцах пластиковую полоску, и плакала. Плакала от переполнявшего ее счастья, от страха перед неизвестностью, от осознания грандиозности и необратимости происходящего.

Она не стала устраивать театральный сюрприз с запеканием кольца в пироге или загадочными намеками. Когда Максим вечером вернулся домой, усталый и немного замкнутый, она просто молча поставила тест перед ним на стол в прихожей, туда, где он обычно клал ключи и телефон.

Он посмотрел на тест, потом перевел взгляд на нее. Его обычно невозмутимое, контролируемое лицо дрогнуло. В его глазах что-то сложное и стремительное промелькнуло — шок, мгновенная растерянность, и наконец — такая всепоглощающая, такая безоговорочная и чистая радость, что Анна снова расплакалась, не в силах сдержать переполнявшие ее эмоции.

Он медленно подошел, опустился перед ней на колени, прямо в прихожей, и прижался лицом к ее еще плоскому животу. — Правда? — его голос был глухим, сдавленным от нахлынувших чувств. — Правда, — она запустила пальцы в его короткие, колючие волосы, чувствуя, как дрожит его мощное тело.

Он не сказал больше ничего. Он просто держал ее за талию, прижимаясь к ней, и его плечи слегка вздрагивали. Когда он поднял на нее лицо, его глаза были влажными. Она никогда не видела его плачущим.

— Я буду охранять вас, — прошептал он с той простой и страшной серьезностью, с какой дают присягу. — Обоих. До последнего своего вздоха. Никто и никогда вас не тронет.

И она знала, что это не просто красивые слова, сказанные в порыве эмоций. Это была клятва, данная самому себе. Солдата. Мужа. Отца. Клятва, которую он был готов подкрепить собственной жизнью.

Беременность стала для Анны новым, удивительным и прекрасным этапом. Максим окружил ее тройной, почти параноидальной заботой. Он установил в квартире современную систему видеонаблюдения и датчиков движения «на случай, если что-то случится, когда меня нет». Он сам, несмотря на ее протесты, ходил за продуктами, сам готовил, тщательно следя за сбалансированностью рациона, сам мыл полы, не позволяя ей поднимать ничего тяжелее чашки чая. Он читал книги о беременности, родах и уходе за новорожденным с таким сосредоточенным, суровым видом, словном изучал тактико-технические характеристики нового оружия или боевой устав.

Он стал еще более молчаливым, если это было возможно, но его прикосновения, его взгляды говорили красноречивее любых слов. Он мог часами сидеть рядом с ней на диване, положив свою большую, теплую ладонь на ее растущий живот, затаив дыхание, чувствуя, как шевелится их ребенок. И он разговаривал с ним. Низким, бархатным, удивительно нежным голосом, который Анна слышала только в эти моменты.

— Я твой папа, — говорил он, склонившись к животу. — Я научу тебя всему, что знаю сам. Будь сильным. Будь смелым. И всегда защищай свою маму.

Иногда, засыпая рядом с ним, прислушиваясь к его ровному дыханию, Анна ловила себя на мысли, что ее навязчивые, яркие сны об альтернативных реальностях с Артемом почти полностью прекратились. Те редкие, смутные сны, что приходили, были светлыми, безмятежными, наполненными чувством глубокого покоя. Она видела себя, Максима и маленькую, еще неясную фигурку где-то на зеленом лугу, под ласковым, теплым солнцем. Это и было счастье. Простое, ясное, как горный хрусталь, и такое же прочное.

Роды были долгими, трудными и изматывающими. Максим не отходил от нее ни на шаг. Его спокойствие в этой бушующей стихии боли и хаоса было гипнотическим, почти сверхъестественным. Когда она, измученная многочасовыми схватками, кричала, что больше не может, что у нее нет сил, он брал ее за руку и смотрел ей прямо в глаза, заставляя сосредоточиться на нем.

— Ты самая сильная женщина, которую я знаю, — говорил он, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Ты справишься. Ты уже почти у цели. Я с тобой. Я всегда буду с тобой.

И она, глядя в его ясные, уверенные глаза, находила в себе силы сделать еще один рывок, пережить еще одну схватку. И когда раздался первый крик их сына — пронзительный, яростный, полный жизни — Максим заплакал. Молча, по-мужски, сжав губы, но слезы текли по его жестким, иссеченным морщинками щекам непрерывным потоком. Он собственноручно, своими твердыми, умелыми руками перерезал пуповину, а потом долго, не отрываясь, смотрел на сына, которого акушерка положила ей на грудь.

— Егор, — тихо, но четко сказал Максим, глядя на сморщенное, красное, невероятно прекрасное личико. — Пусть будет Егор. В честь моего деда. Он прошел всю войну от первого до последнего дня и вернулся домой. К семье. К жизни.

— Егор, — прошептала Анна, касаясь пересохшими губами горячего, бархатистого лобика сына. Имя легло на сердце сразу, легко и навсегда, как будто всегда там и было.

--

Первые месяцы жизни с малышом были временем сумасшедшей, изматывающей усталости и одновременно — временем абсолютного, запредельного, ни с чем не сравнимого счастья. Максим, к ее удивлению, взял кратковременный отпуск и стал ее главной опорой и незаменимым помощником. Он пеленал, кормил Егорку из бутылочки сцеженным молоком, укачивал его по ночам, когда тот не давал спать своим криком. Он делал все с той же солдатской собранностью, эффективностью и при этом с невероятной, трогательной нежностью.

Анна с умилением и легким изумлением обнаружила, что ее грозный, немногословный и суровый на людях муж, дома, наедине с сыном, превращался в самого нежного и заботливого отца. Он мог часами возиться с Егоркой, строить ему смешные рожицы, бормотать какие-то нежные, бессмысленные глупости и смотреть на него с таким обожанием, что у нее заходилось сердце. Этот контраст между «внешним» и «домашним» Максимом растапливал в ней последние льдинки недоверия и сомнений. Она видела, как он смотрит на них с сыном, когда думал, что она не видит, и в его взгляде было то, ради чего стоило жить, терпеть и бороться, — безусловная любовь, преданность и та самая, обретенная наконец цель.

Однажды ночью, когда Егорка наконец уснул после долгого укачивания, они сидели на кухне, пили травяной чай и молча смотрели на монитор радионяни, где в голубоватом свете мирно посапывал их сын, закутанный в мягкую пеленку.

— Спасибо тебе, — тихо сказала Анна, кладя свою руку на его лежащую на столе ладонь.

— За что? — он накрыл ее руку своей большой,