Пробуждение Оракула - Катерина Пламенная

ее тюрьмой. Самой комфортной, самой красивой тюрьмой на свете, с самыми лучшими условиями содержания. А он — ее тюремщиком. Самым любящим, самым заботливым, самым преданным тюремщиком, какого только можно себе представить.

А Егорка... Боже, Егорка. Их сын. Их общий, любимый, бесценный мальчик. Он тоже был частью плана? Частью холодной формулы «рычаг давления»? От этих слов, от этой мысли ее внезапно и бурно вырвало прямо на пол, ей не хватило сил, не хватило времени добежать до ванной. Она сидела на коленях на холодном кафеле, всхлипывая, давясь слезами, желчью и горем, чувствуя, как последние опоры ее мира рушатся окончательно и бесповоротно, увлекая за собой в небытие все, что она любила.

Когда за окном начало светать, окрашивая небо в грязно-серые, тоскливые тона, она поднялась. Умыла ледяной водой лицо, пытаясь смыть с себя следы кошмара. Прибрала за собой. Посмотрела в зеркало. Лицо в отражении было бледным, восковым, с огромными темными кругами под глазами, но абсолютно спокойным. Пустым. Мертвым.

Она знала, что должна делать. Она не могла позволить им понять, что она что-то знает. Она была «объектом». «Оракулом». Что бы это ни значило, они, эта таинственная организация, считали ее опасной, обладающей каким-то «потенциалом». И если они узнают, что она раскрыла их игру, их многолетний, изощренный обман, они могут забрать у нее сына. Ее «рычаг давления». Или сделать с ней что-то похуже, просто ликвидировав как неуправляемый актив.

Она должна была играть. Играть свою роль счастливой, любящей жены и матери до конца. Она должна была улыбаться, целовать своего мужа-агента, обнимать своего сына-«заложника». Она должна была прожить этот день — день рождения своего ребенка — как самый изощренный, самый страшный и беспощадный кошмар в своей жизни.

Она вернулась в спальню. Максим как раз потягивался, просыпаясь. Он повернулся к ней, и его лицо озарила та самая, редкая, теплая улыбка, от которой у нее когда-то замирало сердце. — Доброе утро, красавица, — его голос был хриплым от сна. — Ну что, наш именинник готов к приему гостей? Готов к своему дню?

Она посмотрела на него. И увидела не мужа, не любимого человека, а агента «Вулкана». И в этот самый момент, с тихим, почти неслышным щелчком, что-то внутри нее окончательно и бесповоротно сломалось. Треснуло. Умерло.

Она натянула на свое лицо привычную, отрепетированную маску. Маску любящей, немного уставшей, но счастливой жены. — Доброе утро, Макс, — ее голос прозвучал удивительно ровно. — Думаю, да. Он вчера так набегался. Пойду разбужу его.

Она наклонилась, чтобы поцеловать его в щеку, как делала это каждое утро на протяжении последних лет. Ее губы коснулись его кожи, и она почувствовала такой приступ тошноты и отвращения, что едва сдержалась. Но ее лицо ничего не выражало. Только легкая, утренняя улыбка.

Она вышла из спальни, чтобы разбудить сына. Ее походка была уверенной, привычной. Ее голос, когда она звала Егорку, — нежным и ласковым. А внутри была только ледяная, беззвучная пустота, выжженная земля, и одно-единственное, четкое, как приказ, решение.

Она выживет. Ради сына. Ради себя. Она найдет способ бороться. Узнает, кто она такая на самом деле. Что скрывается за этим словом — «оракул». Почему они выбрали именно ее.

И она заставит их всех — Максима, Артема, всю их теневую, бесчеловечную организацию — дорого, очень дорого заплатить за ее разрушенную жизнь. За ее растоптанное доверие. За ее мертвое сердце.

Но сначала ей предстояло пережить этот день. Самый длинный, самый страшный и самый лицемерный день в ее жизни. День, когда ей предстояло праздновать счастье, которого не существовало.

Глава 6. Игра в тени

Солнечный луч, упрямо пробивавшийся сквозь щель в неплотно сдвинутых шторах, упал прямо на лицо Анны, заставив ее зажмуриться. Она не спала. Не сомкнула глаз всю ночь. Лежала с открытыми глазами, уставившись в потолок, и чувствовала, как ее тело медленно превращается в тяжелый, неподъемный свинец, а в груди зияет та самая ледяная, беззвучная пустота, которая стала ее новым, единственно возможным состоянием. Она провела эти часы, перебирая в памяти обрывки фраз из той роковой папки, и с каждым часом ее сердце, ее душа, она сама — покрывались все более толстой, непроницаемой коркой льда.

Рядом, разметавшись, посапывал Максим. Его рука, тяжелая и теплая, лежала на ее талии — привычный, владеющий, нежный жест, который еще вчера заставлял ее трепетать от счастья и чувства защищенности. Теперь его прикосновение жгло ее кожу, как раскаленная докрасна кочерга. Ей до физической боли хотелось сбросить эту руку, оттолкнуть его, закричать, ударить, впиться ногтями в это лживое, спокойное лицо. Но она не шелохнулась, лишь глубже вжалась в подушку, имитируя глубокий сон. Она должна была играть. Ради Егорки. Ради их с ним шанса на выживание.

Мысли о сыне, словно раскаленный нож, пронзали ледяной панцирь, причиняя острую, живую, невыносимую боль. Он был невинной, ничего не подозревающей жертвой в этой чудовищной, бесчеловечной игре. Ее ребенок. Ее единственная настоящая, неоспоримая, чистая реальность в этом кошмаре. Она должна была защитить его. Любой ценой. Даже от его собственного отца.

— Мама! Папа! — веселый, звонкий крик из детской, прорезавший утреннюю тишину, заставил ее вздрогнуть всем телом. — Я проснулся! Сегодня мой день!

Максим заворчал что-то нечленораздельное во сне, потянулся, и его рука инстинктивно сжала ее талию сильнее. Он притянул ее к себе, все еще не открывая глаз, и его губы коснулись ее плеча.

— С добрым утром, красавица, — прошептал он, и его голос, хриплый от сна, прозвучал так знакомо и родно, что на мгновение ей захотелось повернуться и забыть все, как страшный сон. — Слышишь? Наш командир уже поднял боевую тревогу.

Его голос был ложью. Его прикосновение — ложью. Его утреннее бормотание — частью роли. Анна прикусила внутреннюю сторону щеки до крови, заставляя себя повернуться к нему и натянуть на лицо подобие улыбки. Улыбка получилась напряженной, застывшей, гримасой, но в полумраке комнаты, в утренней неразберихе, это, казалось, было не так заметно.

— С добрым утром, — ее собственный голос прозвучал сипло и чужим. — Пойду к нему.

Она выскользнула из его объятий, словно от прикосновения чего-то ядовитого, липкого, и, не глядя на него, направилась в детскую. Каждый шаг по мягкому ковру давался с невероятным усилием, будто она шла по колючему стеклу. Она чувствовала его взгляд на своей спине, на затылке. Наблюдал? Анализировал? Проверял, не изменилось ли что-то в ее походке, не выдадут ли ее сжатые плечи или слишком резкие движения?

Егорка сидел в своей кроватке, сияющий,