Пробуждение Оракула - Катерина Пламенная

А потом... потом она начнет свое собственное, тихое расследование. Тени начали сгущаться вокруг нее еще гуще, и теперь она сама должна была научиться двигаться среди них. Невидимой. Бесшумной. Опасной. Тенью среди теней.

Глава 7. Боль, которая открывает дар

Прошла неделя после дня рождения Егорки. Семь дней, которые растянулись для Анны в бесконечную, изматывающую пытку. Она жила как в густом, тягучем кошмаре, где каждое утро начиналось с одного и того же осознания — тяжелого, свинцового, как гиря на сердце, напоминания: все, что ты считала своей жизнью, любовью, счастьем — от начала и до конца являлось тщательно срежиссированной ложью.

Но ее тело, вымуштрованное годами рутины, продолжало функционировать на автомате. Оно выполняло привычные, отточенные до мелочей ритуалы: приготовление завтрака, кормление Егорки, игры с ним в его комнате, залитой утренним солнцем, работа над дизайн-проектами за планшетом, вечерний ужин, разговоры с Максимом о его «работе» и ее «проектах». Но внутри нее была лишь выжженная, звенящая пустота. Она смотрела на мужа и видела не любимого человека, а агента «Вулкана» в его самой успешной ипостаси. Она слушала его рассказы о «совещаниях» и «полевых выходах» и слышала за ними сухие, лаконичные шифровки и служебные отчеты. Она чувствовала его прикосновения, его поцелуи, его объятия и ощущала на своей коже не нежность, а холодную, отточенную расчетливость, часть рабочего алгоритма по поддержанию «стабильности объекта».

Она стала виртуозной, безупречной актрисой. Ее улыбки появлялись ровно в те моменты, когда этого следовало ожидать. Ее забота о Максиме и Егорке была настолько естественной и всеобъемлющей, что могла бы служить учебником для молодых жен. Ее любовь, которую она изображала, была настолько убедительной, что порой, в самые темные минуты одиночества, она и сама почти начинала верить в этот тщательно выстроенный спектакль. Но затем маска падала, и она оставалась наедине со всепоглощающей, рвущей душу на части болью и немой, яростной яростью, не находившей выхода.

Именно в эти минуты отчаяния она и начала вести свой тайный дневник. Не в компьютере или телефоне, которые наверняка были под колпаком, а по-старинке, в старой, потрепанной тетради в синем узорчатом переплете, которую она нашла на самой дальней полке и спрятала на дне ящика с зимними вещами, под стопкой свитеров. Она записывала в нее все. Сны, которые стали возвращаться с пугающей регулярностью — но теперь это были не красивые, тоскливые альтернативы, а обрывочные, тревожные, порой пугающие образы, полные символов, которых она не понимала. Она скрупулезно фиксировала маршруты своих ежедневных прогулок с Егоркой, отмечая в уме, а потом занося в тетрадь номера и марки машин, которые, как ей казалось, встречались им слишком часто. Она записывала странные, на первый взгляд невинные фразы, оброненные Максимом, которые теперь, просвеченные рентгеном нового знания, звучали как закодированные команды или проверочные зонды: «Ты сегодня какая-то задумчивая» (проверка эмоционального состояния), «Тебе не кажется, что пора сменить обстановку?» (тест на лояльность и желание перемен), «Ира звонила, спрашивала, не хочешь ли съездить с ней на шоппинг» (проверка социальных контактов).

Но больше всего ее мучил и одновременно манил главный, нераскрытый вопрос: что же такое, в конце концов, этот «оракул»? В отчетах это слово звучало как некий латентный потенциал, сила, которую они стремились контролировать, но не могли до конца оценить. Ее сны? Ее обостренная, почти болезненная интуиция? Она всегда была чересчур восприимчивой, слишком остро чувствовала настроение людей, иногда с пугающей точностью предугадывала незначительные события — звонок телефона, приход почтальона, содержание письма. Но это же не магия? Не сверхъестественное? Это просто... особенность психики, не более.

Однажды вечером, ровно через десять дней после дня рождения, когда напряжение внутри нее достигло точки кипения, случилось нечто, что навсегда перевернуло все ее представления о себе, о мире и о той роли, которую она в нем играла.

Максим снова задержался на «работе». Егорка, утомленный долгой прогулкой, уже сладко спал, посапывая в своей кроватке. Анна сидела в гостиной, в темноте, освещенная лишь мерцающим экраном планшета, и тщетно пыталась сосредоточиться на эскизе кухни для новых, требовательных клиентов. Но линии расплывались перед глазами, формы не складывались в гармоничную композицию. В голове, как заевшая пластинка, крутился один и тот же, изматывающий вопрос: «Как мне найти других? Как понять, кто я на самом деле? Как вырваться из этой паутины?»

Отчаяние, густое, черное и липкое, как деготь, накатывало на нее волнами, грозя захлестнуть с головой. Она чувствовала себя такой невыносимо одинокой в своей ужасной правде, такой загнанной в угол, такой беспомощной. Она закрыла глаза, пытаясь сдержать подступающие к горлу спазмы и слезы. И тогда это случилось.

Сначала это была просто головная боль — резкая, давящая на виски, как будто ее череп сжимали в тисках. Потом мир вокруг поплыл, закружился, зазвенел в ушах нарастающим, пронзительным гулом. Она почувствовала приступ тошноты и инстинктивно схватилась за край стола, чтобы не упасть. А потом... потом ее сознание куда-то провалилось, провалилось в какую-то зыбкую, дрожащую трещину между мирами.

Она не уснула. Она оставалась в сознании, но реальность вокруг нее расслоилась, раздвоилась, растроилась. Она физически ощущала себя сидящей на своем диване, на знакомом бархатистом покрытии, и в то же время она видела... другие варианты этого вечера, разворачивающиеся прямо сейчас, как параллельные киноленты.

Вариант первый. Дверь открывается с привычным щелчком, входит Максим. Он выглядит усталым, но не изможденным. Бросает ключи на прихожую тумбу с глухим стуком. Проходит в гостиную, подходит к ней сзади, наклоняется и целует в макушку. «Как день прошел?» — его голос обычный, немного хриплый. «Нормально», — отвечает она, не отрывая взгляда от планшета, ее голос плоский, безжизненный. Он чувствует ее холодность, ее отстраненность, его лицо становится озабоченным, в глазах мелькает тень. Он садится рядом, пытается заговорить, спросить, что случилось, но она отстраняется, делает вид, что полностью поглощена работой. Ночью они лежат в одной кровати, повернувшись спиной друг к другу, и между ними лежит незримая, холодная стена.

Вариант второй. Дверь открывается, входит Максим. Он усталый, но на его лице, в напряженных складках вокруг рта, в бегающих глазах — следы не рабочего напряжения, а какого-то другого, внутреннего, почти панического. Он не смотрит на нее, не здоровается, молча проходит в свой кабинет. Дверь закрывается не до конца. Она слышит, как он звонит кому-то, говорит тихо,