Пробуждение Оракула - Катерина Пламенная

— Галерея? — он слегка приподнял бровь, его лицо выразило вежливый интерес. — В центре? Одна?

— Ну, Егорку я, конечно, с собой возьму, — она мягко улыбнулась. — Мы с ним давно никуда не выбирались, кроме ближайшего парка и песочницы. Решила, что пора и культурно обогатиться. Сменим обстановку. А ты? Не хочешь составить нам компанию? Будет весело.

Она нарочно задала этот вопрос. Зная его график, его «работу», бесконечные совещания и «учения». Предложить — значило снять с себя любые возможные подозрения в тайном умысле. Его отказ был бы абсолютно естественным и ожидаемым.

Он покачал головой, с легким стоном поднимаясь с кровати. — Не могу, солнышко. Сегодня как раз тот самый день. Важное совещание, потом отчетность. Будет загружен до самого вечера. Но идея, правда, хорошая. Развеешься. Только... — он повернулся к ней, и его лицо стало серьезным, заботливым. — Будь осторожна, ладно? В центре сейчас неспокойно, много народу, пробки, лихачи. Звони, если что.

— Я всегда осторожна, — она снова улыбнулась ему, и чувствовала, как дрожат ее губы. Он беспокоился не о ней. Он беспокоился о своем «объекте». О ценной, но хрупкой собственности, которую нельзя повредить или упустить из виду.

После завтрака, проводив его на «работу» с поцелуем, который отдавался в ее душе горькой пыткой, Анна почувствовала странную, двойственную смесь облегчения и усилившейся, острой тревоги. Первый барьер был пройден. Его реакция была естественной, подозрений он, кажется, не выказал. Теперь предстояло самое сложное — реализовать план, не споткнувшись на ровном месте.

Она занялась своими обычными, будничными делами, стараясь не выказывать ни малейшего нетерпения или нервозности. Работала над эскизами, заставляя себя сосредоточиться на линиях и пропорциях, играла с Егоркой на полу, читала ему книжки, готовила обед. Но мысли ее были далеко, в той самой светлой, залитой солнцем студии, с женщиной по имени Елена, в чьих глазах она видела то же отражение собственной боли.

После обеда, уложив Егорку на тихий час, она наконец начала готовиться к выходу. Оделась просто, но со вкусом — темные, хорошо сидящие джинсы, мягкий кашемировый свитер, теплое, но легкое пальто. Взяла свою самую большую и практичную сумку, куда сложила все необходимое для ребенка на несколько часов, и свой планшет — на случай, если придется подождать или нужен будет предлог для визита. Она долго стояла перед зеркалом в прихожей, проверяя свое отражение. Лицо было бледным, но относительно спокойным. Глаза, пожалуй, горели слишком ярко, с лихорадочным блеском, но это можно было списать на возбуждение от предстоящей «культурной вылазки» и смены обстановки.

Она вызвала такси, сознательно отказавшись от поездки на своей машине. Так было проще, меньше шансов, что кто-то сможет легко отследить ее маршрут через встроенный навигатор. Пока они ехали по оживленным, наполненным людьми и машинами улицам, Анна неотрывно, почти не мигая, смотрела в окно, проверяя зеркала, всматриваясь в поток машин позади, не следует ли за ними какая-нибудь ничем не примечательная иномарка. Паранойя? Возможно. Но в ее новой реальности паранойя была не болезнью, а основным инструментом выживания.

Галерея «Альтернатива» располагалась в самом сердце старого города, в тихом, почти безлюдном переулке, вымощенном брусчаткой. Она занимала первый этаж старинного, немного обшарпанного, но полного достоинства особняка с высокими потолками и кованой решеткой на окнах. Анна расплатилась с таксистом, взяла на руки сонного, протестующе хныкающего Егорку и, сделав глубокий, почти ритуальный вдох, толкнула тяжелую, дубовую дверь с бронзовой ручкой.

Внутри пахло краской, старым деревом, пылью и слабым, едва уловимым ароматом ладана. Было тихо, прохладно и на удивление пусто. Пространство было небольшим, но выверенным до миллиметра. Стены, выкрашенные в глубокий, благородный серый цвет, служили идеальным фоном для картин — в основном это были большие, форматные полотна в стиле абстрактного экспрессионизма, полные сложных, динамичных цветовых сочетаний и мощных, почти яростных мазков. Та самая, знакомая по видению, энергия — сконцентрированная, тревожная, живая.

За небольшим столиком из темного дерева у дальней стены сидела молодая, худая девушка с разноцветными волосами, уткнувшись в ноутбук и слушая что-то в наушниках. Она подняла на Анну отсутствующий взгляд и автоматически, без интереса улыбнулась. — Добрый день. Проходите, осматривайтесь. Если будут вопросы — я тут.

Анна молча кивнула и медленно, словно в замедленной съемке, пошла по залу, стараясь дышать ровно и глубоко, успокаивая бешеный ритм сердца. Егорка, окончательно проснувшись, удивленно и с любопытством оглядывал незнакомое пространство, но, впечатленный необычной, торжественной атмосферой, вел себя на удивление тихо.

Она целенаправленно направилась к одной из центральных картин. Это была та самая, что она видела в своем видении — та самая «Хаос тишины». Яростная, темная, с кроваво-красными и синими всполохами, с черными, как провалы в небытие, пятнами и рваными, выбеленными желтыми мазками, словно следы отчаянных попыток вырваться. «Хаос тишины», — гласила лаконичная табличка рядом. Автор — Елена Преображенская.

Анна стояла перед картиной, и ее охватило странное, почти мистическое чувство узнавания и единения. Она видела не просто краски на холсте, не просто композицию и цвет. Она видела боль. Боль, очень похожую на ее собственную. Боль от тотального предательства, от удушающей лжи, от осознания, что тобой, как вещью, пользуются, что твою жизнь, твои чувства превратили в инструмент. Картина кричала об этом безмолвным, но оглушительным, пронзающим душу криком.

— Она вас цепляет, да? — раздался спокойный, низкий, слегка хриплый голос позади нее.

Анна резко, почти инстинктивно обернулась, сердце ушло в пятки. В арочном дверном проеме, ведущем вглубь галереи, в какие-то подсобные помещения, стояла Елена Преображенская. Та самая женщина. В жизни она выглядела еще более уставшей, пронзительной и... настоящей, чем в том мимолетном видении. На ней была простая, рабочая, запачканная краской одежда — холщовая рубашка с закатанными рукавами и потертые брюки. Но в ее прямой, почти гордой осанке, в ее взгляде, темном и глубоком, как колодец, чувствовалась несгибаемая, выстраданная сила.

— Да, — голос Анны предательски дрогнул, выдавая все ее внутреннее напряжение. — Она... она не просто цепляет. Она говорит. Говорит о многом. О том, о чем трудно сказать словами.

Елена внимательно, почти изучающе, без суеты, посмотрела на нее. Ее взгляд, тяжелый и проницательный, скользнул по лицу Анны, по ее фигуре, задержался на спящем на руках Егорке. — Дети и абстракция... не самое частое сочетание, — заметила она. — Большинство предпочитает что-то более... определенное. Зайчиков, мишек, кораблики.

— Он... он чувствует настроение, — сказала Анна, заставляя себя держать взгляд Елены, пытаясь вложить в свои глаза все, что она не могла сказать вслух. Мольбу о