Пробуждение Оракула - Катерина Пламенная

отрывисто, сдавленно: «Нет, ничего подозрительного. Все чисто. Держу ситуацию под полным контролем. Никаких проявлений». Потом он выходит, пытается натянуть на лицо привычную маску, улыбнуться, но его глаза остаются пустыми, выгоревшими, как у человека, видевшего слишком много.

Вариант третий. Дверь не открывается. Проходит час. Два. Она проверяет телефон — нет сообщений. Чувство тревоги, сначала легкое, как щекотка, начинает нарастать. Она звонит ему — после долгих гудков раздается автоответчик: «Абонент временно недоступен». Тревога перерастает в беспокойство, затем в страх. Она начинает ходить по квартире, подходить к окну, всматриваться в темноту. Через три часа на ее телефон приходит короткая, безличная смс: «Задерживаюсь. Не жди. Спи». Никаких объяснений, никаких «люблю» или «скучаю».

Видения были не просто картинками. Они были полными, осязаемыми сценами. Она не просто видела их, она чувствовала эмоции каждой версии себя в этих реальностях — холодную, немую обиду и разочарование в первом случае; леденящий, пронизывающий до костей ужас и осознание полной своей беспомощности во втором; тревожное, грызущее беспокойство и щемящую тоску в третьем. Это длилось, наверное, всего несколько секунд, но субъективно показалось вечностью. Когда сознание с громким, оглушительным щелчком вернулось в норму, она сидела, вся в холодному поту, дрожа крупной, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке. Сердце колотилось с такой силой, что ей казалось, его стук слышен по всей квартире.

Что это было? Галлюцинация на почве нервного истощения? Психический срыв, к которому она шла все эти дни?

Но это было слишком реально. Слишком подробно. Слишком... логично. Она посмотрела на часы на планшете. С момента, как она закрыла глаза, прошло не больше минуты. Минуты, которая перевернула все.

И тут ее осенило, как удар молнии. Это не сны. Это не галлюцинации. Это и есть ее дар. Ее сила. Объяснение слову «оракул». Она видела не прошлое и не беспочвенные фантазии. Она видела возможные, вероятные варианты ближайшего будущего. Прямо здесь и сейчас. И, что самое главное, от ее собственного состояния, от ее выбора, от ее следующего действия зависело, какой из этих вариантов воплотится в реальность.

Мысли понеслись вихрем, сшибая и опрокидывая все прежние представления. Значит, все ее старые, яркие, изматывающие сны об Артеме... это не были просто сны-утешения или сны-наваждения? Это были окна в другие, реально существующие ветки реальности? Те, где она осталась с Артемом? Те, где она никогда не встретила Максима? Те, где она была счастлива по-другому, или, возможно, еще несчастнее?

Она снова, с новой силой, вспомнила злополучную строчку из отчета. «Потенциал не оценен в полной мере». Они не знали, на что она на самом деле способна! Они просто знали, что она — необычная, аномальная. И хотели держать ее в «стабильном», подавленном состоянии, под полным контролем, пока не поймут, как ее можно использовать, или пока не убедятся, что она не представляет угрозы.

Страх, первоначальный и оглушающий, постепенно начал сменяться странным, острым, почти лихорадочным возбуждением. У нее была сила. Непонятная, дикая, пугающая и болезненная, но сила. Она могла видеть. Она могла знать. Она могла, пусть и ценой собственных страданий, заглядывать за завесу вероятностей.

Она должна была научиться это контролировать. Не позволять боли управлять собой. Сама стать хозяйкой этого дара.

В ту ночь она легла спать рядом с беспечно спящим Максимом с совершенно новым, незнакомым ей ранее чувством — не просто безысходного отчаяния, а холодной, выстраданной решимости. Она будет экспериментировать. Она будет пытаться вызывать эти видения сознательно, направлять их, как луч фонаря, а не быть беспомощной игрушкой в их руках.

--

Следующие несколько дней стали для нее временем тихих, отчаянных, почти одержимых экспериментов. В моменты, когда она оставалась одна, она пыталась сосредоточиться, отрешиться от внешнего мира, медитировать, вызывать в воображении простые, бытовые ситуации. «Что будет, если я предложу Максиму в эти выходные поехать за город, на природу?» или «Успею ли я дойти до магазина до того, как хлынет обещанный дождь?».

Сначала ничего не получалось. Лишь нарастающая головная боль, чувство опустошения и горькое разочарование. Она сидела с закрытыми глазами, концентрировалась изо всех сил, но в ответ была лишь темнота за веками и назойливый шум в собственной голове. Казалось, дар снова ушел в спячку, испуганный ее попытками взять его под контроль.

Но потом, на четвертый день ее попыток, случился прорыв. Она мыла посуду после завтрака, глядя на однообразную струю горячей воды и мыльную пену, и ее мысли снова ушли в себя, в привычную колею боли и обреченности. И в этот момент у нее снова зазвенело в ушах, мир поплыл, и она увидела — нет, не увидела, а скорее, ощутила — два варианта: в одном ее пальцы разжимаются, и тарелка выскальзывает, падает на кафельный пол и разбивается с оглушительным грохотом; в другом — ее хватка остается крепкой, и она ставит тарелку на сушилку целой и невредимой. Видение было мгновенным, как вспышка, длящейся доли секунды. Она среагировала чисто инстинктивно, крепче сжала фаянсовую тарелку, и через мгновение она уже стояла на сушилке, целая.

Успех был крошечным, почти смешным. Но для Анны он стал огромной, вселяющей надежду победой. Ее дар был реальным. Он существовал. И он реагировал не на силу воли, а на сильные, искренние эмоции. На боль. На отчаяние. На страх. Именно они были тем ключом, который открывал дверь в миры вероятностей.

И именно боль стала ее главным проводником и, как она с ужасом поняла, инструментом. Каждый раз, когда она позволяла себе думать о масштабе предательства Максима, о той глубокой, пронизывающей все ее существо лжи, в которой она жила, ее грудь сжималась от физической боли, и дар просыпался, болезненный, неконтролируемый, как судорога. Она видела обрывки возможных ссор, молчаливых уходов, горьких разоблачений. Она видела, как Максим, отвернувшись к окну, говорит по защищенному телефону со своим начальством, и слышала отрывки фраз: «...стабильна... полный контроль... оракул спит... угроз нет...»

«Оракул спит». Нет, черт возьми. Оракул просыпается. И он учится. И он в ярости.

Она быстро поняла, что не может позволить себе делать это дома. Слишком рискованно. Максим, с его натренированной наблюдательностью, или кто-то из его коллег, наблюдающих за квартирой, могли засечь ее странное состояние — внезапную бледность, дрожь, отрешенный взгляд. Она стала использовать для своих экспериментов ежедневные прогулки с Егоркой. Они ходили в самые отдаленные, безлюдные парки, садились на скамейку, скрытую кронами деревьев, и пока сын увлеченно копался в песочнице или гонял голубей, она закрывала глаза и пыталась направить свой зарождающийся дар не на бытовые мелочи,