Нечисть - Алексей Викторович Ручий

виновата: согласно их же обоюдной договорённости, негласному семейному правилу, сейчас была очередь Олега изменять Кате, всё точно по установленному графику. Катя наставила ему рога в прошлый раз, секретов друг от друга они не держали.

Лучше уж так, чем скрываться друг от друга, врать и бояться быть однажды застуканным… Да и семья от этого только крепче, она защищена какой-никакой, но правдой. В этом и была прогрессивность идеи за авторством Олега.

Но Катя нарушила порядок! Она спала с другим человеком не в свою очередь! Этого Олег простить не мог. Порядок был нарушен. Да ещё и в его день рождения…

Он сел на край кровати, достал из кармана сигареты и закурил. Где же, чёрт побери, справедливость?

Сигарета дрожала в напряжённых руках, пепел падал прямо на пол – туда, где была размазана кровь незнакомца. Катя перестала всхлипывать и молча лежала позади Олега.

Он почти докурил сигарету, когда Катя робко обняла его за плечи.

– Прости, Олежек, так получилось…

Но Олег уже ничего не хотел слышать. Он кинул наспех потушенный окурок на пол, обернулся и обнял Катю.

Они занимались любовью долго, Олег умудрился кончить два раза. Потом так же долго сидели в обнимку и курили: Катя просила прощения, а Олег молчал. Обида потихоньку отпускала.

В комнате стало темно, за окном воцарилась ночь, но они не стали включать свет. Просто сидели молча и курили. Олег смотрел на пол. Кровь смешалась с пеплом и засохла. Ну и чёрт с ним, подумал Олег, главное, чтобы соседи ничего не услышали, репутация важней всего.

Потом он обернулся к Кате, провёл рукой по её волосам, поцеловал и сказал:

– Ладно, давай готовить ужин, день рожденья всё-таки, я вина купил, – она улыбнулась, она замечательно улыбалась, – про этот случай забудем, считай, что я дал тебе кредит.

Ленин

Ленин проснулся в своём мавзолее ровно в шесть часов семнадцать минут утра. Именно проснулся – не воскрес и не восстал из мёртвых, не вышел из комы или анабиоза. Всё это время Владимир Ильич спал, но сон его не был похож на сон обычного человека, а был скорее подобен сну древнего исполина или былинного богатыря: однажды много лет назад он лёг, сомкнул веки и затих, вобрав всю свою мощь, некогда сокрушавшую государства и континенты, в себя. Уснул, одним словом. Чтобы проснуться тогда, когда того вновь потребуют обстоятельства.

Проснувшись, тихонько пошевелил сначала пальцами ног, затем пальцами рук и, лишь убедившись в их абсолютной подвижности, уже всеми конечностями поочерёдно. Онемевшее за время долгого сна тело потихоньку обретало чувствительность. Ленин ощущал, как по полостям его организма, по пробуждающимся сосудам расползалась живительная влага, несущая энергию, – не кровь, что-то другое. Вместе с этим внутренним движением жидкости в тело возвращалось забытое состояние – не жизни, скорее бодрствования.

Проснувшийся Вождь прекрасно знал, что жизнь условна – она сама по себе сон, временный морок, наваждение, поэтому сознавал, что то, что с ним сейчас происходит – есть не что иное, как Пробуждение. Сон окончился, пришло время вставать.

Он осторожно протянул руку и дотронулся до стекла, из которого были сделаны стены его колыбели. Пальцы ощутили прикосновение, но не почувствовали ни тепла, ни холода. Очевидно, это были последствия долгого сна, за время которого тело претерпело некоторые изменения. Впрочем, Ленина это не сильно расстроило.

Он легонько надавил на прозрачную поверхность, и его осыпало дождём из битого стекла. Осторожными движениями Ленин смахнул осколки со своего костюма. Он не боялся порезаться – нет, он догадывался, что острые стекляшки не причинят ему особого вреда, скорее это было продиктовано природной аккуратностью и заботой о костюме. Другой одежды у Ленина не было, а встреч сегодня, судя по всему, предстояло немало.

Затем, практически не прилагая мышечных усилий, он выбрался из-под навеса и сел на край своего лежбища. Ощутил, как подвижны суставы, как крепки кости. Надо полагать, пока он спал, за телом ухаживали. Почти с подростковым проворством Ильич легко скользнул с края и спрыгнул на пол.

Покинув служивший ему постелью саркофаг, Ленин осмотрелся. Он находился в квадратном помещении со ступенчатым сводом, освещаемым несколькими тусклыми светильниками. Странно, именно это помещение и снилось ему всё последнее время. Но во сне он не мог покинуть его пределов, тогда как сейчас, наяву, Вождь чувствовал, что сделает это с лёгкостью.

Обогнув саркофаг, он принялся подниматься по выложенной полированными каменными плитами лестнице, пока не упёрся в массивную дверь. Дверь была заперта, но Ленин знал, что это не проблема. Для него преград не существовало. Во всяком случае, не в том смысле, в каком их понимали остальные люди.

Он дотронулся до двери, и та отворилась, повинуясь импульсу прикоснувшихся к ней ладоней. Неторопливой походкой Ленин вышел на Красную площадь.

Москва только просыпалась, по площади ездили поливальные машины. Пока ещё редкие прохожие плыли в утреннем тумане по своим делам. Никто не заметил появления Ленина. Да и заметили бы – вряд ли придали бы значение: ещё один актёр спозаранку вышел на работу, ловить зазевавшихся туристов для снимка с вождём пролетариата.

Ленин огляделся по сторонам. Очертания Красной площади были узнаваемы, хотя и несколько изменились за то время, что он спал. Вместе с тем Ленин понял, что не сильно тому удивлён. Ведь спал он, насколько можно судить, очень долго, а значит, перемены могли произойти самые кардинальные. Видимо, он не ошибся, решив, что дел сегодня предстоит много.

И Ленин пошёл по Москве.

Возле Исторического музея ему повстречалась группа ранних не то туристов, не то бродяг, оставшихся без вписки, которые изъявили желание сфотографироваться с предводителем всех бедных и угнетённых. Ленин им не отказал, попозировал, отметив про себя, что фотографический аппарат за время его пребывания в царстве Морфея существенно уменьшился в размерах. Кроме того, теперь для получения снимка не требовалось никаких дополнительных действий – он сразу же высвечивался на экране устройства. Чудеса, да и только, но удивляться Ленину было некогда.

Разговорились. Ленин расспросил своих новых знакомых о делах в стране. Те пустились в пространные рассказы, из которых Ильич понял, что дела оставляют желать лучшего. Вместе с тем он отметил про себя, что уже откуда-то это знает. Более того, ему даже было известно, что необходимо сделать, чтобы дела в государстве начали налаживаться. Тем не менее, Ленин дослушал до конца, а потом позволил собеседникам сделать ещё один снимок на память.

Поведанное встреченными людьми, конечно, огорчило Ильича, но нельзя сказать, чтобы сильно. Все-таки он понимал, что пробуждение его не было спонтанным, а имело некий больший смысл, чем просто окончание сна. Он был призван. Чтобы решить если не все проблемы матушки России, то, как ему казалось, многие.

Ленин пошёл дальше по просыпающимся московским улицам. Конечно, столица сильно изменилась за время его продолжительного сна, но почему-то эти перемены не тронули Ильича. Современные автомобили, которые и формами, и ходовыми характеристиками заметно превосходили своих предков из начала двадцатого века, оставили его равнодушным. Как и высящиеся вдалеке над рекой небоскрёбы Москва-сити. Как и сотни лакшери-магазинов с яркими зазывающими витринами, сулящими роскошь и статус. Всё это, подобно разноцветным новогодним фонарикам, блестело поддельной сиюминутной красотой, но внутри скрывалась тотальная бездушная пустота – Ленин знал.

А вот что откликнулось в нём горячей волной праведного гнева – так это жуткая гнетущая несправедливость, подпитываемая абсолютным равнодушием, которой словно ядом был напитан московский воздух. Роскошь бутиков и брендовых магазинов соседствовала с откровенной нищетой и безнадёгой. Люксовые спорткары и тонированные лимузины мчали в утренней дымке мимо железнодорожных вокзалов, обдавая клубами выхлопных газов ютящихся на газонах бомжей. Оборванные попрошайки на фоне сверкающих золотом церковных куполов ползли в подземные переходы, чтобы начать там свой горестный труд. Полицейские с хищными бегающими глазами беззастенчиво вымогали деньги у зазевавшихся приезжих.