Не та война 3 - Роман Тард

Я обернулся один раз. Ковальчук стоял на крыльце, шинель распахнутая, трубка в зубах. Бугров с тулупом, накинутым на плечи. Фёдор у угла дома — крестился ещё раз. Ондровец-старший, сапожник-хозяин, вышел из сеней посмотреть; на нём была безрукавка поверх рубахи, и он не снял шапки — стоял молча, как всегда.

Я отвернулся. Положил ладонь на одеяло, на плечо Карпова. Под одеялом плечо было — тонкое, костистое, с тонкой дрожью. Карпов на ладонь не отозвался. Но дрожь под ладонью стала чуть ровнее.

В средневековых командориях больного брата везли на санях, обложив соломой и шкурами, до ближайшей domus infirmorum — дома больных при крупном замке. Иногда два дня пути. В уставе, если я правильно помнил, на такой случай полагался один брат при повозке: не врач, не начальник — тот, кто не оставит. Frater unus, qui non relinquit.

Я был не брат. Я был прапорщик при штабе четвёртой роты, без выслуги, с поддельной легендой и тетрадью, в которой про Карпатскую зиму не было записано ничего внятного.

Но я был тот, кто едет с ним.

Это, видимо, и было тем, что Ковальчук имел в виду, когда говорил «он тебя любит». Любовь старого офицера к молодому — не в улыбке и не в слове. В том, что его именно с тобой повезут, потому что с тобой он, может быть, дотерпит до санитарной.

Или — не дотерпит.

В обоих случаях я был рядом.

Конь шёл шагом. До санитарной — восемь вёрст. Дорога — обледеневшая, с накатанной колеей, которая на спусках расходилась в стороны, а на подъёмах сужалась до одной полосы. У нас впереди был один спуск к ручью и три подъёма; на двух из подъёмов придётся вылезать и идти пешком, чтобы коню легче. Ляшко на санитарных санях ехал в десяти шагах позади — сначала на безопасном расстоянии, потом, на спуске, ближе. Утро ещё только подкрашивало небо у нас за спиной, серый воздух впереди стоял ровно и, как казалось, не двигался; полозья шли по слежавшейся колее с тем тихим, ровным скрипом, который лучше слышен спереди, чем сзади, — спереди в нём слышишь лошадь, сзади — себя.

Прошли первые сто шагов вдоль домов — мимо обозных подвод у амбара, мимо тёмной униатской церкви, у которой в карнизной нише уже горела одинокая свеча в стеклянной банке (кто её поставил, я не видел). На околице, у двух последних плетней, стоял часовой — рядовой Дёмин, четвёртая рота, второй взвод; он отдал честь, не отрывая руки от винтовки. Я приложил пальцы к виску в ответ. Он смотрел на повозку, не на меня. На Карпова он смотрел, но я заметил это уже, когда мы прошли его на пять шагов и я обернулся.

Ковальчуковское «не упусти» сидело у меня в груди не как фраза, а как мелкий, неудобный камень. С одной стороны — это был его способ дать мне разрешение. С другой — это был его способ напомнить, что разрешение он мне даёт по поводу Карпова. То есть: довези Карпова, и тогда — Лиза. Не наоборот. Если в пути с Карповым будет плохо, никакой Лизы не будет вообще. Это было правильно. Это было — как Ковальчук.

Я придержал ладонь на плече Карпова. Под одеялом, двумя, и тулупом сверху, под закрытыми глазами и неровным дыханием с правой стороны, штабс-капитан Иван Иванович Карпов ехал в санитарный отряд VIII армейского корпуса.

Я знал, чем кончится.

В этом было всё неудобство этой войны: я знал, чем кончится у Карпова, чем кончится у Перемышля, чем кончится у Горлицы, чем кончится у империи. Я не знал только одного — чем кончится у меня. И, может быть, поэтому я держал ладонь на плече человека, у которого знал всё, и думал, что frater unus — это не про орденскую дисциплину, а про то, что когда едешь рядом с тем, кому хуже, чем тебе, ты на эти полтора часа не знаешь будущего никого, кроме как метров на десять вперёд.

Конь шёл. Снег скрипел.

Восемь вёрст.

Глава 5

Сани шли шагом. Снег скрипел под полозьями ровно: Бугров не зря перебирал сани до света, ни щелчка, ни взвизга. Конь, трофейный гнедой, не мой Гнедой, шёл, слегка опустив голову. Фёдор Тихонович сидел на облучке прямо, спина не сгибалась.

Рядом со мной, под двумя одеялами и тулупом Бугрова, лежал Иван Иваныч Карпов.

Я держал ладонь у него на плече, поверх шинели, поверх тулупа, поверх двух одеял. Через всю эту толщу плечо почти не чувствовалось. Я скорее знал, что оно там, чем чувствовал, но руки не отнимал.

Тулуп был Бугрова, бараний, прокопчённый: Бугров его всю осень носил поверх шинели в обозном фургоне, и шкура хранила запах фургона, табачного дыма и упряжи. На вороте — тёмное пятно от керосина: где-то в ноябре пролил, не отстиралось. Карпов лежал в этом тулупе как в чужой берлоге, и берлога ему была впору.

Дорога взяла первый спуск к ручью. Колея обледенела за ночь и блестела под слабым солнцем: оно вышло из-за восточного хребта минуту назад и теперь висело между двух чёрных елей, как медный пятак на верёвке. Внизу, у ручья, наледь — серая, в полоску. Фёдор повёл коня боком, потом снова вперёд. Сани скользнули вниз, выровнялись.

— Тихоныч.

— Понимаю, ваше высокоблагородие.

Я заметил, что он опять — «ваше высокоблагородие». В последние дни Фёдор перестал говорить «вашбродь» в адрес Ивана Иваныча. И заодно перестал в мой. Чин у нас разный, но Фёдор подтянул регистр на двоих.

Карпов не открывал глаз. Лицо серое, как штукатурка в нежилой хате; жилистая кисть лежала поверх одеяла. На правой щеке — короткая щетина, седая. Бугров вчера вечером сказал, что брить не будем: «не до того, и руку трясти не надо у больного». Я согласился.

Хрип в правой груди сделался глубже за две недели. Слышно было, как воздух идёт через что-то лишнее.

Я подвинул край одеяла к щеке Карпова, туда, где между шарфом и одеялом образовалась узкая щель, и в неё затягивало морозный воздух. Карпов открыл глаза.

— Голубчик, — сказал он. Тихо, на четверть голоса. — Не ёрзайте.

— Не ёрзаю, Иван Иваныч.

— Ёрзаете. Я вас знаю.

Он