Ловелас. Том 4 - Илья Взоров

Я ухмыльнулся.

— А потому, — закончил Аарон, поднимаясь, — пока сиди, пиши свои сценарии, не лезь в драки, не задирай уголовников. Договорились?

— Конечно

Он постучал в дверь, пристав отворил, и Аарон ушёл. Меня отвели обратно в карантинную «тройку». 

* * *

— Миллер, на выход.

В дверном проёме появился Хендрикс. Тот же, что принимал меня в первый день. Серая форменка, дубинка на ремне, ключи на железном кольце. Лицо у него было ровно такое же, как двое суток назад, — служебно-спокойное, без интереса и без злобы.

— Берите вещи. Переводитесь.

Я завязал в простыню свои нехитрые пожитки — миску, кружку, ложку, мыло, зубной порошок, расчёску, две казённые рубашки на смену, блоки «Лаки», — взял свёрток под мышку. Подушку, одеяло завернул в матрас, тоже под мышку. Хендрикс посторонился, я вышел в коридор.

Мы пошли по длинному пролёту, потом по пролёту покороче, потом поднялись на лифте — служебном, узком, с решёткой вместо двери — на этаж выше. На каждом перекрёстке Хендрикс останавливался, вытаскивал ключ, отпирал решётку, мы проходили, он запирал решётку за нами. Звук ключа в замке тут был самым частым звуком вообще.

И на ходу он мне неторопливо рассказывал.

— У нас тут шесть тюремных этажей, со второго по седьмой. Сидят те, кто ждёт суда, и те, кто получил до года. Народу — тыщи две, плюс-минус. Текучка большая, каждый день кого-то привозят, кого-то увозят. Блоки со второго по четвертый — белые. Дальше идут цветные. Азиаты обычно к нам, к белым, если народу не очень. Тяжкие — отдельно. Бытовуха — отдельно. Спокойных — в открытые камеры, дормитории, на двоих. Беспокойных — в одиночки. Для буйных есть карцеры, имейте в виду.

Мы поднялись на пятый, прошли мимо большой общей камеры — дормитория, где сидели человек тридцать, кто на нарах, кто на полу, играли в карты на сигареты, кто-то спал, кто-то слушал маленький радиоприёмник. Все на меня посмотрели. Один свистнул — то ли в шутку, то ли всерьёз. Хендрикс рявкнул — заткнулись!' — и мы пошли дальше.

В торце коридора — отдельная камера. Дверь обычная, не решётчатая, с обычным засовом, открытая. Охранник кивнул мне:

— Заходи. Сосед уже там.

Я перешагнул порог.

И мне в первую же секунду пришлось основательно так скорчить покер-фейс, чтобы не заржать в голос.

Камера была хорошая. Метров пять на три, две койки одна над другой у дальней стены, стол под зарешёченным окном с настоящим, с видом на крышу соседнего здания и кусок калифорнийского неба. Раковина с зеркалом. Туалет за низкой перегородкой — уже хоть какое-то приличие. На полке — два жестяных стакана, пара книг, пачка газет, начатая колода карт.

А над верхней койкой, на стене, прикноплено было то, через что, собственно, я во всю эту историю и влип.

Тот самый календарь Тома Келли, пятидесятого года, «Голден Дримс» — Мэрилин Монро на красном бархате, абсолютно голая, с отведённой за голову рукой, изогнутая в той самой томной дуге, которую теперь знала весь мир.

С верхней койки на пол — мягко, почти беззвучно — спрыгнул мой будущий сосед.

Крепкий парень, чуть пониже меня, лет двадцати пяти, белобрысый, с совсем светлыми бровями и ресницами. Над правой бровью — старый шрам, идущий вверх через половину лба. Голый по пояс — в одних форменных штанах, — мускулистый, сухой, без лишнего жира; плечи и грудь обтянуты той особой ровной, фактурной мышечной броней, которая достигается долгими и специфическими упражнениями.

В руках у него что-то очень быстро вертелось. Туда-сюда, между пальцами, через ладонь, обратно. Я не сразу сообразил что. Чётки? Похоже на чётки. Тёмное дерево, маленькие бусины, кисточка на конце. Только вертит он их так, как другие крутят монету или зажигалку — на скорость, на ловкость, на разминку пальцев. Мизинец, безымянный, средний, указательный, через большой, и обратно. Бесшумно и на автомате.

— Привет, — сказал он спокойно. — Кто такой и за что к нам?

Я пожал плечами, кивнул на стену над его койкой — на голую Монро.

— Привет. За неё.

Парень поднял брови. Чётки в его руках на секунду остановились.

— Серьёзно? Или шутишь?

— Серьёзно. Я Кит Миллер. Издатель журнала «Ловелас». У нас в первом номере была обложка с голой Монро — я выкупил эти снимки. Меня приняли копы по запросу из Техаса. Шьют распространение порнографии. До двух лет.

Он смотрел на меня секунды три. Потом — впервые — улыбнулся. Широкая такая, белозубая улыбка с щербинкой между передними резцами.

— Ого. Прямо как у меня.

— Тоже за Мэрилин?

— Не. Я Хэнк Олсен. Мне шьют тяжкие телесные. По троим. Один в больничке с проломленным черепом, двое в гипсе ходят.

— Силён, — сказал я искренне. — А как ты их троих сразу-то?

Хэнк показал улыбкой ещё пару зубов.

— Я на базе флота на Окинаве служил, в Японии. Там местные особую борьбу практикуют. Еще с древних времен. Боевое искусство, без оружия, упор на удары руками и ногами. Они её называют «карате». «Пустая рука».

— Что-то слышал — покивал я

— В увольнительные не в бар ходил и не к гейшам в чайные домики, а в ихний тренировочный зал. Додзе называется. Платил за уроки рисом и сигаретами — у них после войны с этим худо. Учился. Три года.

— И? Как дошел до тяжких телесных?

Хэнк пожал плечами:

— Когда демобилизовался, вернулся в Штаты, в LA. Устроился механиком. К одной семейке — папаша Кловис, два брата, гараж на бульваре Вашингтон. У них была дочка. Мэри. — Лицо у Олсен на секунду чуть смягчилось, потом снова ожесточилось. — Я к ней начал подкатывать. Шуры-муры там, киношка по субботам. Братьям не понравилось. Они вообще-то её собирались выдавать за какого-то своего, с района. Решили меня поучить. Втроём, вместе с отцом, подъехали к гаражу после смены. Старший с битой. Средний с цепью. Папаша Кловис с разводным ключом — ну, он только вылезти из тачки успел, уже когда я их обоих успокоил.

Хэнк сделал шаг назад, на свободное место в центре камеры. И — без размаха, без подготовки, просто ровно, на одном дыхании, — вскинул правую ногу высоко, на уровень моей груди, выбросил вперёд прямой удар стопой. Стопа замерла в дюйме от моей грудины и отошла обратно. Потом — крутанулся на пятке и ударил левой ногой