Лекарь Фамильяров. Том 7 - Александр Лиманский

и переделает. Мужик надёжный, нам и силовую линию тянул, и стационар оборудовал, всё своими руками, молча и на совесть. Запросит по-божески, не рвач, ему семью кормить, а работает так, что комар носа не подточит. Сделает нам нормальную клинику, вторая смотровая, операционная, палаты стационара, вентиляция, всё как у людей. И тогда заживём.

— И галуны, — вставил Саня с надеждой.

— И галуны, Шестаков. Один комплект, хотя не знаю зачем тебе эти ленточки. Если до того не пропьёшь премию.

Они засмеялись, усталые и довольные стали собираться по домам. День выдался длинный. Я отпустил Саню и Денисова, проверил напоследок стационар, все спали, жар над куполом за ширмой держался ровно, мангуст дышал спокойно. Ксюша оставалась на ночь, как всегда.

— Запрись за мной как следует, — сказал я ей на пороге. — И ложись уже, ты сегодня заслужила.

— Лягу, Михаил Алексеевич. — Она улыбнулась, держа Шипучку на плече. — Вы не волнуйтесь, тут всё под контролем. Спокойной ночи.

Я вышел, услышал, как за спиной щёлкнул замок, и пошёл домой. День был окончен. Так мне, по крайней мере, казалось.

* * *

Когда за Михаилом Алексеевичем закрылась дверь и щёлкнул замок, Ксюша осталась в клинике одна.

Спать ей, впрочем, хотелось, но сначала надо было закончить вечерний обход. Ксюша любила обход больше всего на свете. Она прошла вдоль вольеров, проверяя каждого. Мангусту поправила подстилку, послушала, как он ровно дышит во сне.

Леопардёнку подоткнула край пелёнки, которую он во сне сбрасывал с забинтованного бока. Искорке долила тёплой воды и саламандра, не открывая глаз, благодарно булькнула из-под полуприкрытого века.

Пуховик во сне гонялся за кем-то, перебирая лапами, и Ксюша осторожно погладила его между ушей, отчего барсёнок заурчал и пустил из шерсти морозное облачко.

Купол за ширмой она трогать не стала, только глянула на датчик, цифры держались ровные, жар над террариумом дрожал как положено.

Последним был Феликс. Сова сидела на жёрдочке, нахохлившись, и при появлении Ксюши приоткрыла один глаз.

— Уже спишь, Маркс? — шёпотом спросила Ксюша. — Спи, я только воду проверю.

— Сова не спит, сова бдит, — проскрипел Феликс негромко. — Сова на боевом посту охраняет завоевания революции и трудовой коллектив, — он повертел головой и добавил с неожиданным самодовольством: — Между прочим, я лучшая сова в мире. Никто так не несёт службу, как я. Так и запиши в протокол.

Ксюша тихонько засмеялась.

— Запишу, Феликс. Самая лучшая сова в мире. Никаких сомнений.

— То-то же, — удовлетворённо буркнул Феликс и снова прикрыл глаза. — И паёк лучшей сове полагается двойной. Это не лесть, это по справедливости.

— И паёк двойной, обещаю, — согласилась Ксюша и погасила в стационаре верхний свет.

Закончив обход, Ксюша стала готовиться ко сну. Настроение было прекрасное.

День вышел длинный, но счастливый, да и вчерашний стрим всё ещё гудел в сети, клиника поднималась, Михаил Алексеевич её сегодня похвалил при всех, а потом она ловко заболтала того грозного индюка, который под конец оказался просто несчастным дядькой с лаской.

Полтора миллиона в сейфе. Скоро ремонт, скоро у неё будет свой кабинет, и можно будет не ютиться на раскладушке. Хотя раскладушку, если честно, Ксюша даже немного полюбила.

Она расправила одеяло, забралась под него и позвала Шипучку. Кислотный мимик, дремавший на полке, перетёк к ней под бок, устроился на подушке у самого уха и заурчал, тихо и переливчато, как маленький моторчик. Под это урчание засыпалось лучше всего. Ксюша закрыла глаза, и тёплый спокойный сон пришёл почти сразу.

Разбудил её тычок в нос.

Что-то мягкое и настойчивое ткнулось ей в кончик носа, раз и ещё раз. Ксюша, не открывая глаз, сонно отмахнулась.

— Шипучка, ну хватит. Спи.

Тычок повторился, требовательнее. Мимик упёрся ей в щёку всем тельцем и заёрзал, дёргая, тревожно посвистывая.

— Ну что ты, — пробормотала Ксюша, разлепляя один глаз. — Чего тебе не спится-то…

Она попыталась уложить Шипучку обратно, но та не давалась. Соскользнула с подушки, забралась Ксюше на грудь и замерла, вытянувшись в струнку в сторону двери. Вся напряжённая и застывшая. Так Шипучка вела себя только в одном случае, когда чуяла чужого.

И в этот момент Ксюша услышала.

Из приёмной, из-за двери стационара, донёсся тихий шорох. Будто что-то задели в темноте. Сердце у Ксюши сжалось и заколотилось. Она замерла, вслушиваясь и уговаривая себя, показалось, ветер, дом старый, трубы, мало ли. Она заперла дверь. Снаружи никто не войдёт.

Она лежала, не дыша, и считала про себя, как считала в детстве, когда боялась темноты, вот досчитает до двадцати, окажется, что почудилось и можно будет снова уснуть.

Один, два, три. Тишина. Десять, одиннадцать. Тишина. К двадцати она почти убедила себя, что всё это нервы и долгий день, и уже начала отпускать стиснутые в одеяле пальцы.

Шорох повторился.

На этот раз отчётливее, ближе, и сомнений не осталось. В приёмной кто-то был. Кто-то двигался там, в темноте за стеной, осторожно, стараясь не шуметь, и от этого становилось страшнее всего, вор не крадётся так в пустом, как он думает, помещении, вор шарит.

А этот именно крался, будто знал, что в клинике кто-то спит, и не хотел разбудить. У Ксюши пересохло во рту. Звери не проснулись, никто, кроме Шипучки, и это пугало отдельно, чужой проник так тихо, что не потревожил даже чуткий сон стационара, где мангуст вскидывался от каждого скрипа.

Бежать было некуда. Телефон остался на стойке, в приёмной, прямо там, где сейчас кто-то ходил. Есть только дверь, а за ней, та самая приёмная. Получалось, что единственный выход вёл прямо к источнику страха. В стационаре оставались только она, раскладушка и дрожащий у неё на груди мимик.

Можно было затаиться. Закрыться, забиться в угол, ждать утра, надеяться, что чужой возьмёт что хотел и уйдёт. Но в стационаре спали её звери.

Мангуст после операции, леопардёнок с незажившим боком, Искорка, Пуховик. И тот, в куполе за ширмой, о ком нельзя было даже думать вслух. Если чужой пришёл за ними или просто наткнётся на них впотьмах, Ксюша не простила бы себе, что отсиделась.

Эта мысль оказалась сильнее страха. Не намного, на самую малость, но сильнее.

Ксюша сглотнула, медленно спустила босые ноги на пол и встала. Огляделась в темноте, нашарила на полке тяжёлую металлическую стойку для капельниц и ухватила обеими руками, как дубину. Холодный металл добавил капельку храбрости. Шипучка перебралась к ней на