Период полураспада - Алексей Иванович Гришин

У черни нет права претендовать хоть на толику того мира и блага, которые создаём, в том числе и мы. Можно ли научить их грамоте? Хорошим манерам? Привить вкус? Отвечу, дорогой друг — можно. В исключительных случаях даже необходимо. Но как только они насытятся и впитают всё без остатка, их подлая сущность вырвется наружу и направит кинжал вам в спину.

— Не причисляйте меня к радикалам и маргиналам, стремящимся всех уравнять. Они не имеют отношения к подлинной сущности демократических идей, которых я придерживаюсь. Вы неверно поняли мою мысль. Я лишь утверждаю: разложение государственного строя произошло из-за сословной междоусобицы крупных провинциальных центров, которые подстрекали чернь к беспорядкам в угоду своим интересам. Словно пастух плетью направляет стадо. Стадо всегда в тех границах, что обозначил пастух, а отбившихся сурово наказывают. Поэтому стадо послушно и делает всё, чтобы не злить пастуха. Главному пастуху стоило лишь снисходительнее относиться к обычным пастухам, а тем — к своим стадам. Простая, но действенная мысль, когда речь заходит о ткани государственного устройства.

— Ваши метафоры о потоках и пастухах здесь не к месту, дорогой друг. Мы говорим о распаде уклада, просуществовавшего столетия и сгинувшего в одночасье! Множество благородных династий сложили головы в горниле войны и перестали существовать! Вы утверждаете, провинциальным властям не хватало вольностей? Мало того, что их наделили правом формировать собственную гвардию, так они ещё набирали её из всякого сброда — ремесленников, торговцев и черни. Вы, может, забыли, что в провинциях разрешили любую веру и любые обряды, исключая разве что центр? Любые секты, самозваные пророки могли вербовать сторонников, лишь бы не конфликтовали с местными. Нельзя, как вы изволите выражаться, достичь всеобщего блага без единой веры. Это всё чёртов совет, состоящий из щенков и глупцов, рекомендовал королю! А у короля не нашлось преданных людей, чтобы указать на эту несправедливость. — закончив пламенную речь, мужчина в стёганом камзоле заметил, что бокал опустел. наслаждаясь чувством превосходства, он взял новый — красное вино — и с вызовом посмотрел на оппонента.

— Соглашусь с вами лишь в одном: для истории континента десятилетие распада — лишь миг, одночасье. Множество династий, как вы говорите, «благородных», вместе с незабвенным королём и советом достигли предела мортальности — вырождение оставалось вопросом времени. Вам знаком этот термин? Мой университетский друг из столицы недавно ввёл его в академический обиход. Мы с вами, можно сказать, первопроходцы! Здесь… — мужчина поправил лацкан белоснежной туники и, глядя на оппонента сверху вниз, произнес: — Любая цивилизация и её высшее сословие имеют предел, после которого самоуничтожение неизбежно. Они уверовали в свою богоизбранность и стремятся к максимальному освобождению. Нет, не от устаревших и прогнивших укладов. И даже не к освобождению окружающих людей, которым выпал жребий прислуживать. Они жаждут освобождения личного бытия. Развращаются, потакают низменным желаниям, ищут истинную максимальную свободу. А истинная свобода достижима лишь в смерти. И тогда их путь предрешён; каждый шаг, сами того не сознавая, приближает их к плахе. Ложные идолы ведут их по реке забвения в мир, где они обречены томиться в темницах, среди густого смрадного дыма, сгорая бесчисленное число раз. Подумайте об этом в перерывах между приёмами и играми. Подумайте о себе, а не о тенях прошлого. — с пренебрежением закончил мужчина в белом и демонстративно отвернулся, устремив взгляд в другие уголки сада.

— Не стоит отворачиваться от человека, у которого помимо острого языка имеется и острое оружие, дорогой друг! — сделав несколько шагов вперёд и положив руку на эфес, ответил мужчина в камзоле. — Пышные приёмы созданы для праведного гнева. — Он ткнул пустым бокалом в грудь оппонента. Лицо его наливалось красным, выдавая количество выпитого за вечер.

— Мне многое известно о вас. О самозванцах, возомнивших себя влиятельными людьми, способными рассуждать о высоком! Никакое золото не купит вам благородную кровь, что течёт в моих жилах и в роду сотен достойных людей здесь присутствующих. — Краснота на лице мужчины сливалась в одно алое пятно, захватывая всё новые участки.

Самозванцами в империи Эльм называли семьи, которые, накопив достаточно золота и серебра, подкупали имперских геральдистов в отдалённых провинциях, чтобы те «находили» у них благородную кровь. Геральдисты фабриковали герб, семейное древо и краткую историю, занося сведения в провинциальный архив. Наиболее целеустремлённые и богатые могли даже получить родословную от самой Леты — первой королевы, объединившей враждующие княжества на континенте. В основном это были семьи, разбогатевшие на торговле или мануфактурах. Тайна самозванцев ни для кого не была секретом; провинциальные власти закрывали глаза на обретение голубой крови, исправно получая налоги с нового дворянства. Ходили слухи, что сам Император и Имперская директория попустительствуют этому, желая сформировать новое, более лояльное им высшее сословие.

— Вы хотите проверить силу острого языка против остроты оружия? — мужчина в белом не уступал, глядя оппоненту прямо в глаза. Готовясь к реальной схватке, он медленно положил руку на эфес короткого меча.

Никто не желал уступать; ладонь жгла эфес: при необходимости каждый применит оружие. Скандал и поединок могли сорвать планы Хенрика, поэтому ему следовало вмешаться.

— Господа! — неловко произнёс Хенрик.

Но те даже не повернули головы, продолжая сверлить друг друга. Напряжение сгущалось, в воздухе начинали собираться плотные сгустки ненависти. Ещё мгновение — и последствия могли стать необратимыми.

Выждав паузу, один из спорщиков заговорил:

— А что, если нам получить третейское особое мнение, дорогой друг? — заплетающимся голосом, не отводя глаз, предложил мужчина в камзоле.

— Замечательная идея. Пусть нас рассудит непредвзятый господин, — согласился второй.

Хенрик никогда не думал, что станет свидетелем столь острого спора в Верхнем городе. Сотни раз он видел ожесточённые словесные баталии в ремесленном квартале, на базаре Талун, среди портовых забияк, где то и дело вспыхивали политические стычки. Но даже самые серьёзные споры о податях не шли в сравнение с увиденным. Его представление о жителях Верхнего города как о претенциозных, аморфных и чванливых людях, озабоченных лишь столичной модой, жизнью семьи императора и дрязгами придворных группировок, начало рушиться. Несмотря на изрядное количество выпитого, эти двое были готовы с оружием в руках отстаивать свои убеждения. Одна мысль не покидала Хенрика до конца приёма: «Всё могло быть иначе, победи другая партия, другое мнение. Абсолютно всё. Или мы пожинаем плоды срединного пути? Одна из крайностей, возможно, предотвратила бы катастрофу».

Его раздумья прервали две пары глаз — новые «друзья» пристально оценивали незваного гостя. Они смотрели с