Книга выбывших - Александр Фрост

И Пельт заговорил.

История была ровно та, какую Морозов и складывал в мастерской, только с человеческой изнанкой, которой не бывает в бумагах. Контора в Ревеле шла ко дну третий год. В девятьсот десятом, гостя у тестя, он от скуки листал старые книги и наткнулся на записи о сибирском поступлении; тогда это ничего для него не значило. А прошлым летом в Ревеле он прочёл в немецкой газете статью о том, как берлинский музей купил золото из скифского погребения, и цена в статье была такая, что он трое суток не спал.

Он посчитал. Он был коммерсант и умел считать: сорок восемь предметов, одна могила, комплект. Он написал в Лондон, потому что Лондон платит. Он списал из книг восемь имён в задаток. И он дважды просил тестя продать ему книги — сперва письмом, потом лично.

— Он мне отказал, — сказал Пельт. — Он мне сказал: Карл, эти люди не знают, что у них. Ты хочешь у них купить за рубль то, что стоит тысячу, — это грабёж, а я в грабеже не участник. — Он потёр лицо. — Я ему говорил про Луизу, про то, что мы разоримся, что у нас двое детей. Он сказал: значит, разоритесь честно.

Восемнадцатого апреля он пришёл в третий раз — вечером, после того как ходил по Невскому и считал, сколько ему осталось до объявления несостоятельности. Старик сидел за верстаком и работал. Разговор шёл полчаса и кончился тем же.

— А потом он сказал: у меня недавно был человек, который тоже спрашивал эти книги. Тихий, вежливый, в перчатках. И я, Карл, ему сказал то же, что тебе. — Пельт поднял глаза, и в них стояло искреннее, детское недоумение. — И я подумал: он и ему отказал. Он всем отказывает. Он будет отказывать, пока не умрёт, а я тем временем...

Он не договорил. Морозов и не потребовал.

— Гирьку вы взяли с весов.

— Она лежала, — сказал Пельт. — Он повернулся к работе. Он даже не сердился, вот что. Он спокойно так повернулся и стал дальше пилить, как будто разговор кончен и я уже ушёл.

Книги он забрал сразу — все, какие относились к сибирскому поступлению, кроме тома за третий год, который не взял, потому что тот год был не нужен: вещи расходились в четвёртом и пятом. В Ревель уехал утренним поездом, а двадцатого вернулся на день — и велел Скарятину закрыть переписку.

— Отчего? — спросил Морозов. — Книги у вас, имена у вас, Лондон ждёт.

— Оттого, что я не мог, — сказал Пельт. — Я три дня их читал и не мог. Я думал, там будет список кладов, а там... там его почерк. Он в этих книгах всю жизнь записал — какое число, какая работа, сколько взял. Он мне брошку жене оправлял, это тоже там записано. — Он замолчал надолго. — Я его убил из-за бумаг, которые оказались просто его жизнью. Я не мог по ним торговать.

Протокол писали до вечера. Пельт подписал каждый лист и, уходя, попросил только об одном: чтобы Луизе сообщили не телеграммой.

Дело Морозов сдал двадцать восьмого мая, за два дня до срока, назначенного Вельяминовым.

Начальник отделения прочёл его дважды, аккуратно сложил и посмотрел на Морозова поверх очков.

— Раскрытие, — сказал он. — С признанием, с вещественными доказательствами, с иностранной перепиской. И жалоба фирмы «Ратке и сынъ» отпадает сама собою, поскольку служащий их к делу не причастен, а вот зять покойного причастен вполне. Всё сходится так хорошо, что мне даже неловко.

Он выдвинул ящик, достал оттуда две бумаги — жалобу и рапорт Бекетова, — и, не читая, положил обратно, в самый низ.

— Лежите, — сказал он ящику. И Морозову: — До первого случая, Александр Петрович. Понимаете ли вы, что это значит?

— Понимаю.

— Не уверен. Это значит, что вы теперь живёте в кредит. — Вельяминов задвинул ящик. — И, между нами: аккуратнее с вашим Иваном Ивановичем. Я не спрашиваю, кто он. Я двадцать два года служу и знаю, когда не надо спрашивать. Но я вам скажу как человек, который видел на своём веку разных: тот, кто дважды подряд приводит вас за руку туда, где лежит труп, на третий раз приведёт вас туда, где будете лежать вы.

Конторские книги гравёра Кульмана были приобщены к делу как вещественное доказательство и после приговора подлежали возвращению наследникам — то есть вдове убийцы, дочери убитого.

К Штолю Морозов зашёл рассказать, чем кончилось: старик просил, и просьбу следовало исполнить.

Антиквар выслушал, снял очки и долго молчал.

— Зять, — сказал он наконец. — Из-за лесной конторы в Ревеле. — Он покачал головой. — Знаете, милостивый государь, я всю неделю думал о двух охотниках и о том, кто из них страшнее. А оказалось — ни тот, ни другой. Оказалось, страшнее всех человек, у которого не сходится баланс.

— Так обыкновенно и бывает, — сказал Морозов. — Из всех, кого я пересажал за тридцать лет, злодеев было человек пять. Остальные просто в какой-то день посчитали и решили, что иначе нельзя.

— И что же вы делаете с этим знанием?

— Ничего, — сказал Морозов. — Ношу.

На Сенную он зашёл в тот же вечер — отдать браунинг.

Стеша повертела его в руках, спрятала под платок и налила чаю, не спрашивая, будет