Битва за будущее - Юлия Александровна Зонис

тайну исчезнуть и в еще большей мере озабоченность тем, чтобы не демонстрировать публике, что власти раздираемы противоречиями, соединились с мелочным стремлением выглядеть отважными спасителями и без труда взяли верх над сомнениями.

Итак, они отправились, хоть и с тяжелым сердцем. Когда дом супругов уже был в поле зрения бравых правоохранителей, обнаружилось, что вокруг него уже стоят полукругом зеваки. Эти последние немедля сообщили, что подойти к дому ближе невозможно, потому что от него исходит невыносимый жар. Это было уж совсем непонятно, ведь не было ни дыма, ни огня, ничего, на что мог бы опереться трезвый разум. Жилище выглядело абсолютно нормальным. Однако люди все расступались: их отгонял дальше и дальше невидимый жар и вполне видимый свет — сперва просто яркий, постепенно он стал слепящим до такой степени, что зеваки были вынуждены уйти с улицы, а затем и всем горожанам пришлось спешно запереться в домах. Время от времени добровольцы выходили наружу, разведать, что там происходит, хотя остальные и уговаривали их не делать этого, — никто не возвращался.

Наконец желающие выйти закончились, и спустя бесконечно долгие часы на опустевший город медленно опустилась ночь.

В ожидании рассвета окна приоткрылись, и так как ничего подозрительного не происходило, несколько человек вышли на улицу и, прижимаясь к стенам, подкрались к таинственному дому.

Жара спала, и дом был погружен в темноту, так что сначала они подумали, что стали жертвами массовой галлюцинации, однако вскоре поняли, что дело вовсе не в этом, и стали во весь голос звать остальных, уверяя, что ни малейшей опасности нет и все непременно должны увидеть это поразительное зрелище.

От дома остался лишь кусок некоего твердого, совершенно прозрачного вещества, испускающего слабый свет, — что-то наподобие кристалла, но более чистое, чем любой из известных кристаллов. Внутри этого восхитительного футляра, сияние которого не могло затмить ничто, ходили странные супруги, маленькие, намного меньше, нежели были в реальности, и светящиеся поразительным светом, а вокруг них был не дом с его странной обстановкой, но сказочный ландшафт, словно пришедший из старинных легенд.

Через некоторое время странная пара медленно пошла — внутри дома-кристалла — по направлению к таинственному лесу, синеющему вдали, и в тот самый миг, когда две фигуры должны были исчезнуть из вида, те, кто склонился над самым кристаллом, чтобы лучше видеть, упали наземь и рассыпались прахом, пустой землей, на которой, среди мелкого сора и зарослей крапивы, внезапно распустилась редчайшего сорта роза, и лепестки ее были того самого вещего оттенка, каким будет алеть последняя вечерняя заря, которую нам дано будет увидеть, прежде чем мы покинем этот мир.

Перевод Айзека Бромберга

Примечание

Фернан Дюмон (1906–1945) — настоящее имя Фернан Демустье, бельгийский поэт и прозаик (а также художник, фотограф, музыкант), работавший главным образом в сюрреалистическом жанре. «Влияние солнца» — короткая новелла из написанного в 1940 году «Трактата о феях», который Дюмон посвятил своей новорожденной дочери. В новелле этой, пусть и завуалированно, но присутствует мотив жизни под оккупацией: отчуждение «инаких»… сперва потаенное, а потом явное желание, чтобы они исчезли… Сам писатель с таким подходом смириться не смог: он принял участие в движении Сопротивления, в 1942 году был арестован, отправлен в концентрационный лагерь «Берген-Бельзен», где и погиб 15 марта 1945 года — всего за месяц до прихода британских войск.

Гилберт Кит Честертон. МЕСТЬ СТАТУИ

Последнее объяснение, более похожее на обвинение, Хорн Фишер получил от Гарольда Марча на залитой солнцем веранде приморского отеля, откуда открывался отличный вид на синюю полосу прибоя и ряды цветочных клумб.

Гарольд Марч присел за низкий столик. Что-то омрачало задумчивый взгляд его голубых глаз, в которых тлел огонек едва сдерживаемого волнения. Впрочем, многие (если не все) причины подобного настроения можно было найти в стопке газет, брошенных им на столешницу. Публичная политика переживала кризис во всех отраслях. Правительство, находившееся у власти столь долго, что его начали было воспринимать чем-то вроде сатрапии, передающейся по наследству от отца к сыну, теперь обвиняли во всех смертных грехах, включая даже финансовые злоупотребления. Поговаривали, что попытка развития сельского хозяйства на западе Англии — давнишняя причуда Хорна Фишера — закончилась не просто провалом, а опасным обострением отношений с соседями, обладающими куда более развитой промышленностью. В частности, недовольство вызывало дурное обращение с ни в чем не повинными иностранцами, занятыми на строительстве научных центров, разбросанных по побережью. Разумеется, проблемами соотечественников, выкинутых на далекие берега, заинтересовалось новое государство, возникшее в Сибири и поддерживаемое Японией и прочими могущественными союзниками. Появились даже нелепые слухи о неких послах и ультиматумах. Но Марч испытывал смятение и негодование при встрече со старым другом из-за куда более личной (а потому казавшейся куда более серьезной) причины.

Вполне возможно, что чувства эти разгорелись еще сильнее из-за странного оживления, охватившего Фишера — а обыкновенно он славился своей апатичностью. В памяти Марча запечатлелся джентльмен бесцветный; сей джентльмен столь же рано облысел, сколь и постарел; он изрекал точку зрения заядлого пессимиста языком праздношатающегося гуляки. Даже сейчас Марч не мог отделаться от мысли, что увиденное им — всего лишь игра солнечных лучей, а может, с ним играют злую шутку чистые цвета и четкие линии, высвобожденные дыханием синего моря — неотъемлемая черта морских курортов. Но в петлице у Фишера красовался цветок, а своей тросточкой — его друг мог в этом поклясться — он помахивал, словно боевым оружием. Казалось, этот пессимист единственный излучал веселье в тот час, когда над Англией сгущались тучи.

— Послушай-ка, — резко начал беседу Гарольд Марч, — я не прекращал считать тебя своим другом и сейчас горжусь нашей дружбой сильней, чем когда бы то ни было, но кое-что я просто обязан тебе сказать. Чем больше я узнаю, тем сильнее недоумеваю, как тебе удается мириться с происходящим. Должен тебе сообщить, что сам я более ни с чем мириться не намерен.

Хорн Фишер внимательно и серьезно посмотрел на приятеля, но казалось, что мысли его витают где-то далеко. Очень спокойным голосом он ответил:

— Ты знаешь, что всегда мне нравился. Но также я уважаю тебя, а это далеко не всегда одно и то же. Как ты, возможно, догадался, есть немалое число людей, которые мне нравятся, но не вызывают у меня уважения. Даже не знаю, заключается в этом моя драма или просто моя ошибка. Но с тобой все совершенно иначе, и, клянусь, я никогда не стану общаться с тобой как с человеком, который мне нравится, за счет потери моего к