Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

варварский народ принять костюм и нравы иностранцев, он в короткое время дал ему видимость цивилизации. Но эта скороспелая цивилизация была так же далека от истинной, как эфемерное тепличное растение от древнего дуба, взращенного воздухом, солнцем и долгими годами как оплот против грозы и памятник вечности. Петр слишком был влюблен в свою славу, чтобы быть всецело патриотом. Он при жизни хотел насладиться развитием, которое могло быть только плодом столетий. Только время создает великих людей во всех отраслях, которые определяют характер нации и намечают путь, которому она должна следовать. Толчок, данный этим властителем, надолго задержал у нас истинные успехи цивилизации. Наши опыты в изящных искусствах, скопированные с произведений иностранцев, сохранили между ними и нами в течение двух веков ту разницу, которая отделяет человека от обезьяны. В особенности наши литературные труды несли уже печать упадка, еще не достигнув зрелости, и нашу литературу, как и наши учреждения, можно сравнить с плодом, зеленым с одной стороны и сгнившим с другой. К счастью, мы заметили наше заблуждение.

Великие события, разбив наши оковы, вознесли нас на первое место среди народов Европы и оживили также почти угасшую искру нашего народного гения. Стали вскрывать плодоносную и почти не тронутую жилу нашей древней народной словесности, и вскоре из нее вспыхнул поэтический огонь, который и теперь с таким блеском горит в наших эпопеях и трагедиях. Нравы, принимая черты все более и более характерные, отличающие свободные народы, породили у нас хорошую комедию, комедию самобытную. Наша печать не занимается более повторением и увеличением бесполезного количества этих переводов французских пьес, устаревших даже у того народа, для которого они были сочинены. Итак, только удаляясь от иностранцев, по примеру писателей всех стран, создавших у себя национальную литературу, мы смогли поравняться с ними, и, став их победителями оружием, мы сделались их союзниками по гению.

– Извините, если я перебью вас, сударь, но я не вижу той массы военных, для которых, говорили мне, ваш город служит главным центром.

– Тем не менее, – ответил он, – мы имеем больше солдат, чем когда-либо было в России, потому что их число достигает пятьдесят миллионов человек.

– Как – армия в пятьдесят миллионов человек? Вы шутите, сударь!

– Ничего нет правильнее этого, ибо природа и нация – одно и то же. Каждый гражданин делается героем, когда надо защищать землю, которая питает законы, его защищающие, детей, которых он воспитывает в духе свободы и чести, и отечество, сыном которого он гордится быть. Мы действительно не содержим больше этих бесчисленных толп бездельников и построенных в полки воров – этого бича не только для тех, против кого их посылают, но и для народа, который их кормит, ибо если они не уничтожают поколения оружием, то они губят их в корне, распространяя заразительные болезни. Они нам не нужны более. Леса, поддерживавшие деспотизм, рухнули вместе с ним. Любовь и доверие народа, а главное – законы, отнимающие у государя возможность злоупотреблять своею властью, образуют вокруг него более единодушную охрану, чем шестьдесят тысяч штыков. Скажите, впрочем, имелись ли постоянные войска у древних республик, наиболее прославившихся своими военными подвигами, как Спарта, Афины, Рим? Служба, необходимая для внутреннего спокойствия страны, исполняется по очереди всеми гражданами, могущими носить оружие, на всем протяжении империи. Вы понимаете, что это изменение в военной системе произвело огромную перемену и в финансах. Три четверти наших доходов, поглощавшихся прежде исключительно содержанием армии, которой это не мешало умирать с голоду, – употребляются теперь на увеличение общественного благосостояния, на поощрение земледелия, торговли, промышленности и на поддержание бедных, число которых под отеческим управлением в России, благодаря небу, с каждым днем уменьшается.

В это время мы находились на Дворцовой площади. Старый флаг вился над черными от ветхости стенами дворца, но вместо двуглавого орла с молниями в когтях я увидел феникса, парящего в облаках и держащего в клюве венец из оливковых ветвей и бессмертника.

– Как видите, мы изменили герб империи, – сказал мне мой спутник. – Две головы орла, которые обозначали деспотизм и суеверие, были отрублены, и из пролившейся крови вышел феникс свободы и истинной веры.

Придя на набережную Невы, я увидел перед дворцом великолепный мост, наполовину мраморный, наполовину гранитный, который вел к превосходному зданию на другом берегу реки и на фасаде коего я прочел: «Святилище правосудия открыто для каждого гражданина, и во всякий час он может требовать защиты законов».

– Это там, – сказал мне старец, – собирается верховный трибунал, состоящий из старейшин нации, членом которого я имею честь быть.

Я собирался перейти мост, как внезапно меня разбудили звуки рожка и барабана и вопли пьяного мужика, которого тащили в участок. Я подумал, что исполнение моего сна еще далеко…

Примечание:

Александр Улыбышев (1794–1858) – не столько писатель, сколько музыкант и музыкальный критик (а «по трудовой книжке» – средней руки чиновник в Министерстве иностранных дел), в очень небольшой степени общественный деятель, а уж революционером его точно никто не называл. Тем не менее в молодости он был членом того же литературного общества «Зеленая лампа», в которое входил и юный Пушкин, и несколько активнейших декабристов. Вообще же, как считают исследователи, оно представляло собой «литературный филиал» вполне декабристского «Союза благоденствия». Другое дело, что, разумеется, не всех его членов можно было считать декабристами даже в широком смысле слова.

На одном из заседаний 1819 года Улыбышев зачитал свою утопию «Сон»; написана она была на французском языке, на русский переведена лишь в 1928 году В. Б. Враской-Янчевской и опубликована знаменитым пушкинистом Б. Л. Модзалевским в сборнике «Декабристы и их время». Считать это произведение декабристским можно с определенной натяжкой, но формулировки оно содержит весьма смелые: выпады в адрес ортодоксального православия (греко-кафолического вероисповедания) и основанной на рекрутской системе армии как толпы «бездельников и построенных в полки воров»… Мысли о необходимости законов, «отнимающих у государя возможность злоупотреблять своею властью». Наконец, сама символика рождения феникса свободы из пролившейся крови двуглавого орла с предварительным отрубанием обеих его голов. И помянутый прямо там же в положительном контексте «верховный трибунал»: практически якобинское сочетание!

Конечно, писалось это в отрыве от практики, а к 1825 году Улыбышев и от теории отошел (его, человека глубоко штатского, сторонники «военного решения» не стремились удержать в своем кругу). Но после 14 декабря такие строки, даже шестилетней давности, были бы оценены совершенно иначе. К счастью, они, по-видимому, не попали в поле зрения тех, кто тогда проводил такую оценку.

А вот будущие декабристы (и Пушкин) слышали «Сон» в авторском исполнении, перечитывали на французском рукописные копии,