Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Совсем. И тишина действительно изменилась. Стала глубже. Как будто спустилась с потолка и села рядом. На секунду Егор почувствовал, как его собственный пульс растворился.

— Вот так, — произнёс Григорий еле слышно. — Почти. Ещё немного, и ты…

Дверь скрипнула. Глухо. Реально, громко.

Егор вздрогнул, сорвался, и звук вернулся, как волна.

Капли закапали, лампа зажужжала, воздух выдохнул.

— Ну всё! — выкрикнул он. — Конец вашим экспериментам! Я пошёл!

Он схватил чемодан, но Григорий успел сказать:

— Она уже знает тебя. Теперь ты не уйдёшь один.

— Ну конечно! Замечательно! Пусть только попробует, я выпишу ей направление к невропатологу!

Он рванул к двери.

Дверь поддалась не сразу. Как будто долго думала, стоит ли выпускать Егора, и решила: «Ну ладно, пусть попробует, если ему не жалко нервную систему».

Он вырвался наружу — туда, где было всё то же: коридор, облупленные стены цвета «сливки после революции», лампочки, моргающие в темпе параноика, и витающий в воздухе запах формалина вперемешку с пыльцой архивной тоски.

Но что-то было иначе. Едва уловимо. Как если бы мир стал на полтона ниже. Как будто время чуть-чуть заикалось, прежде чем двигаться вперёд.

Он застыл у стены, прижавшись к ней плечом, вцепившись в ручку своего чемодана, как в якорь.

«Ничего. Всё в порядке. Вышел. Осмотр провёл. Пациент тяжёлый, но жив. Диагноз: острая мифологическая галлюцинация. Всё под контролем. Главное — не смотреть назад. Не слушать. Не думать. Не…».

Тук.

Где-то внутри. Не в ухе. Не в животе. Где-то... в пространстве вокруг его сердца.

Он сжал зубы. Настолько сильно, что хрустнула пломба на зубе, которую ставил армянин в 2023 году под музыку из тиктока.

— Так, — сказал он вслух, но очень тихо, — это, может быть, просто эхо. Влажность, давление, акустическая аномалия. Ничего странного. Наука. Физика. Законы Ньютона. Или хотя бы ОСТ-стандарты.

— Всё в порядке? — раздался голос из темноты.

Егор вздрогнул так, что у него внутри отозвались все органы, даже те, о которых он забыл после анатомички.

Из-за угла вышел охранник. В фуражке, но без особого желания. Выглядел он так, будто его создали по ГОСТу «мужик средний, уставший». На лацкане болталась бумажка с надписью «Младший Смотрящий» — то ли должность, то ли диагноз.

— Вы чего это тут... задержались? — спросил охранник, чуть щурясь. — Осмотр же закончился?

— Да. Всё в порядке. Абсолютно. Просто... пациент у вас, конечно, с характером. Местами — с голосом стен.

— А, Григорий, — кивнул тот. — Он такой. Сам с собой разговаривает. Или не сам. Там разберись.

— Мгм. А давно он здесь?

— Давно. С тридцать седьмого, вроде. Или с тринадцатого. Сложно сказать. Он тут как мебель, только иногда мебель цитирует старославянский.

— И он... эээ... вам не кажется странным?

— Тут если будешь всё странное замечать — голова отвалится. Мы как-то привыкли.

— Прекрасно, — кивнул Егор. — Прям атмосфера для курортного лечения.

Охранник почесал шею, оглядел Егора и вдруг сказал:

— А вы... не из наших, да?

Егор напрягся.

— В каком смысле?

— Ну, вы как-то... ходите по-другому. Говорите не так. Не как все. И глаза у вас... как у тех, кто слышит.

— Я врач.

— Вот и я говорю: не из наших.

Он развернулся и пошёл прочь, будто ничего не сказал. Просто исчез в тусклом коридоре, с видом человека, которому надо срочно донести пустую папку в конец эпохи.

Егор остался стоять.

«Это случайность. Просто фраза. Совпадение. Ну бывает же. Совсем чуть-чуть. Синхронизировались».

Он снова взглянул на руку. На запястье под манжетой что-то зудело. Тонко. Почти электрически. Он задрал рукав — и замер.

Кожа была чистая.

Но контур татуировки — еле заметный, как будто проступал изнутри, не от чернил, а от памяти.

— Нет, — прошептал он. — Нет-нет-нет. Я не... Я не с ними. Я случайный прохожий. Турист. Медик. Психиатр. Я в отпуске! Я вообще за хлебом вышел!

Из камеры донёсся голос. Тихий. Еле слышный. Но не голос Григория. Другой. И он не звал. Он ждал.

— Твоё сердце запомнило. Остальное — догонит.

Егор посмотрел на дверь. Она уже была закрыта. Плотно. Как будто её тут никогда и не было.

В коридоре снова закапало.

Но теперь, каждую каплю он слышал в ритме.

Как если бы весь мир подстроился под его биение.

Или наоборот.

Он сделал шаг. Потом второй. И вдруг понял, что его шаги тоже звучат в такт.

Тук.

Тук.

Тук.

— Всё. Мне конец.

Но в глубине — в самой глубине – вдруг появилась мысль, страшнее любой угрозы: а если это — только начало?

И с этой мыслью Егор Небесный ушёл по коридору.

Ровно. В ритм.

Как будто не он шёл, а кто-то вёл.

Глава 21: Предложение

Дверь в гостиную отворилась бесшумно, но с тем внутренним торжеством, будто за ней десять лет стоял кто-то на стреме, ожидая именно этого момента. Из щели между косяком и полотном потянуло смесью запахов — табаком, мебельной полировкой и чем-то неопределённым, вроде старого уюта, который с годами научился смотреть на всех свысока. Свет керосиновой лампы лениво расползался по потолку мутным жёлтым пятном, делая комнату похожей на театральную декорацию: уютную до подозрительности, как улыбка стоматолога, который уже достал бормашину, но ещё делает вид, что просто интересуется погодой.

Надежда сидела за столом так, будто вся мебель тут принадлежала ей по праву рождения. Вокруг неё стоял не воздух, а особая атмосфера — густая, тёплая и слегка табачная. На ней была белая блузка, чуть слишком свежая для вечера, браслет поблёскивал на запястье, а улыбка… улыбка была из тех, где можно утонуть, если не умеешь плавать в людской хитрости. Перед ней стояла чашка с чаем — не тот, что пахнет листом и лимоном, а тот, что пахнет дисциплиной, внутренней аккуратностью и неоспоримым расчётом.

— О, доктор Небесный, — произнесла она, не поднимаясь, — наконец-то. Проходите, не стойте, как на казни.

— А я думал, у вас тут всё именно так и устроено, — пробормотал Егор и осмотрелся. — Уютно. Почти по-домашнему. Только страшно.

— Страх полезен, — сказала она, отставляя чашку. — Он делает человека честнее. Садитесь.

Он сел. Кресло было старое, и из-под него раздался звук, напоминающий вздох старшего по дому, которому уже надоело всё это безобразие.

—