Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Егор сжал губы. Он решил, что если сейчас начнёт ругаться, то скатится в уровень сельского фельдшера эпохи до гигиены. А ведь хотел как лучше — наукой, анализом, доказательной медициной. Не судьба.

Григорий продолжал смотреть. Не отрываясь. И это было… тревожно.

— У вас, между прочим, очень агрессивный взгляд, — буркнул Егор. — У нас в двадцать пятом за такой уже полицейский дрон бы навёлся.

— А у нас — только лампочка, — кивнул старик в потолок. — И та сейчас погаснет. Спорим?

Егор поднял глаза на лампу. Та нервно мигнула. Один раз. Второй. И застыла.

— Это совпадение, — сказал он твёрдо.

— Конечно. Как всё в этом месте. Как мы с тобой. Как татуировка, которую ты не видел, но знал.

— Это... Слушайте, вы можете перестать говорить, как третья серия сериала, который никто не снимал?

— А ты можешь перестать притворяться, что ты не тот, кем боишься быть?

Наступила пауза. Та самая, из-за которой в воздухе густеет подозрение и тухнет юмор.

— Вы знаете, у меня была прекрасная жизнь, — Егор медленно сел на корточки, от чего его костюм врача из 1939 года предательски заскрипел в паху. — У меня был личный кофе. Смартфон. Электрическая зубная щётка. Никто не звал меня "молодой человек", кроме алгоритма в банке. А теперь я стою перед человеком, который воняет как философия на холоде, и он говорит мне, что я кто-то, кем я быть не хочу.

— Добро пожаловать домой.

— Не начинайте.

— Дом — это не место, — произнёс Григорий с лёгкой театральщиной, — это когда ты понимаешь, где ты ошибся.

— Прекрасно. Тогда я сейчас ошибусь обратно в коридор.

Егор поднялся, отряхнул колени и снова взглянул на старика. И тут впервые за всё время их взгляды сцепились по-настоящему. Как два магнита с разными политическими взглядами.

Григорий смотрел на него так, как будто уже видел его сто лет назад. Где-то в другом месте. Или — что гораздо хуже — в этом же, только раньше.

— Тебя уже убивали? — тихо спросил он.

— Это у вас стандартный вопрос для новых знакомых?

— Просто ты смотришь, как те, кто уже был по ту сторону.

— Я так с утра выгляжу. Хроническая бессонница. И немножко путешествие во времени.

Григорий слегка наклонил голову.

— Ты сейчас не знаешь, что с тобой. Это нормально. Потом ты будешь знать — и станет хуже.

— У вас прямо-таки талант к обнадёживанию, — Егор шагнул ближе, посмотрел в лицо старика. Оно было старым не по годам, а по событиям. Морщины шли не по линии времени, а по географии ошибок.

Он хотел что-то сказать. Что-то уверенное, твёрдое, желательно с научным термином. Но вместо этого почему-то спросил:

— А вы левша?

— Я двуручный. Мне в тюрьме это пригодилось.

— Простите, не уточняйте.

Они снова замолчали. Григорий не сводил с него глаз. Лампа не мигала, но её свет теперь казался не жёлтым, а серым. Как будто электричество стеснялось.

Где-то за стеной что-то снова скреблось.

Егор сглотнул.

— Скажите честно… — начал он, — вы меня с кем-то путаете?

— Нет, — ответил Григорий. — Но ты сам себя ещё не нашёл. Я просто подсказываю направление.

— Мне бы лучше кто-то подсказал, где тут выход и работает ли он через временные аномалии.

— Выход есть. Но сначала ты должен доказать, что умеешь входить.

Егор выдохнул. Он окончательно запутался. Или начал понимать. Что, в целом, одно и то же.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Давайте по-простому. Сейчас вы молчите. Я — осматриваю. Потом вы говорите. А я — убегаю.

— Согласен. Только предупреждаю: осмотр может закончиться откровением.

— Ну, хуже откровения от коменданта с утра пораньше в душевой уже вряд ли будет.

И они снова замолчали. Только теперь не из неловкости, а как будто начали партию в какую-то древнюю, забыто-мистическую игру. Где фишки — взгляды, а поле — подвал с одним выходом.

Который, как это водится, открыт только изнутри.

Егор раскрыл свой потертый чемоданчик с инструментами — тот самый, что выдавался «для врачей среднего калибра». Внутри звякнули зеркальце, фонендоскоп и нечто подозрительно похожее на штопор.

— Так, — пробормотал он, протирая фонендоскоп краем рукава. — Осмотр. Медицинский. Всё строго по протоколу 1939 года, который я, разумеется, не читал, но у меня медицинская интуиция, как у кошки — ориентация в пространстве.

Григорий наблюдал за ним с интересом кота, которому показывают йогу.

— Ты им уже пользовался? — спросил он, кивая на фонендоскоп.

— Конечно, — уверенно сказал Егор. — На людях. Иногда даже на живых.

— Тогда слушай.

— Что слушать?

— Всё.

— Нет-нет, я имел в виду, я вас сейчас послушаю. Сердце, лёгкие, вот это всё.

— Оно тебе не понравится.

— Я и не жду симфонию. Так, — он присел на корточки, приложил фонендоскоп к груди Григория и нахмурился. — Ммм… А интересно. Оно у вас... как будто не сердце вовсе, а... радиопередача.

— На какой волне ловит?

— На той, где обычно передают инструкции по выживанию для идиотов.

— Тогда слушай внимательнее.

И в тот момент Егор действительно услышал — не шум крови, не стук сердца, а какой-то тонкий треск. Словно старое радио пыталось поймать частоту между «всё пропало» и «осторожно, наблюдают».

Он отдёрнул фонендоскоп, будто тот его укусил.

— Это... это что такое?!

— Тебе же сказали — слушай тишину. Она иногда говорит в диапазоне средних частот.

— Это не смешно. Я медик, у меня есть объяснения всему! — Егор замахал руками. — Электрический шум, акустическая интерференция, остаточные... советские вибрации!

— Конечно, конечно. Главное — верить в науку, особенно когда она тебя предаёт.

Егор тяжело вздохнул, глядя в потолок, где лампа уныло подрагивала, будто тоже страдала от радиопомех.

— Хорошо. Переходим к зрачкам. Смотрите на меня.

Григорий поднял глаза. Они были странные — не слепые, но будто через них кто-то другой наблюдал.

— Нормально, — сказал Егор, хотя ему хотелось добавить «отвратительно». — Зрачки реагируют, правда, на что-то своё.

— Они реагируют на свет, которого нет, — спокойно сказал Григорий.

— Прекрасно. Тогда вы уникальный экземпляр. Я вас потом покажу Академии наук, если она к