Весь Роберт Хайнлайн в одном томе - Роберт Хайнлайн

способностей к атомной физике. Честно говоря, я действительно нервничал от близости атомного котла и от сознания, что всего лишь в нескольких футах от нас бушует сорвавшийся с цепи ад.

Не лучше получилось и с профессией фермера; две недели я провел возле установки искусственного кондиционирования атмосферы, и единственное, что мне удалось совершить, не наделав больших ошибок, — это научиться кормить цыплят. Когда же обнаружилось, что я неправильно веду перекрестное опыление каких-то кабачков, пользовавшихся особым расположением миссис О'Тул, она отпустила меня, скорее с сожалением, чем с раздражением.

— Том, — спросила она, — а что ты умеешь делать?

Я подумал.

— Хм-м… могу мыть пробирки. И еще я разводил хомячков.

Тогда она отправила меня в научно-исследовательский отдел, где я приступил к мытью посуды в химической лаборатории и к кормлению подопытных животных. Мензурки тут были из небьющегося стекла. А к электронным микроскопам меня и на пушечный выстрел не подпускали. В общем же я был доволен — ведь меня могли послать и в прачечную.

Из девятнадцати тысяч девятисот перестановок, возможных на «Элси», Дасти Родс и я были наихудшей. Я не пошел заниматься в живописный класс потому, что он записался туда раньше меня; этот прыщ был неплохим рисовальщиком. Могу судить об этом со знанием дела, так как сам прилично рисую, недаром меня туда очень тянуло. Что еще хуже, так это то, что у него был оскорбительно высокий коэффициент интеллигентности — выше, чем у гения, и уж, конечно, куда выше, чем у меня. Так что в спорах он клал меня на обе лопатки. Вместе с тем, у него были манеры поросенка и социальные понятия скунса — ну просто дрянь, с какого конца к нему ни подойти.

Слова «пожалуйста» и «спасибо» в его словаре начисто отсутствовали. Он никогда не застилал сам постель — разве что над ним стоял кто-нибудь с палкой, но зато мне частенько приходилось находить его в моей койке на скомканных простынях, пачкающим грязными ногами мое одеяло. Дасти никогда не вешал одежду на распорки и постоянно оставлял в умывальнике грязь; самое лучшее настроение выражалось у него мрачным молчанием.

Кроме того, он крайне редко принимал ванну. А на корабле это почитается за тяжкое преступление.

Сначала я пытался соблюдать в общении с Дасти хоть минимум вежливости, потом стал ругаться, а напоследок прибег к угрозам. Наконец, выведенный из терпения, сказал, что следующий принадлежащий ему предмет, который окажется в моей койке, прямехонько отправится в конвертер. Дасти только ощетинился, и на следующий же день я нашел его фотокамеру у себя на одеяле, а грязные носки на моей подушке.

Я шваркнул носки в раковину умывальника, который Дасти оставил полным грязной воды, а камеру запер в своем шкафчике, намереваясь заставить его хорошенько попотеть, прежде чем я ее верну.

Дасти даже не пикнул. Вскоре, однако, выяснилось, что камера преблагополучно из шкафчика испарилась, несмотря на то что он запирался на замок, который господа Джейл и Таун[339] легкомысленно нарекли «неуязвимым». Вместе с камерой пропали и мои чистые рубашки… вернее сказать, пропала их чистота, так как некто тщательно и в высшей степени компетентно измарал каждую из них.

Я на Дасти не ябедничал. Для меня было делом чести справиться с ним без посторонней помощи. Мысль, что я не смогу одолеть парнишку вполовину меньше меня ростом и намного моложе, как-то, сами понимаете, меня не вдохновляла. Но я поглядел на то безобразие, в которое он превратил мою одежду, и сказал себе: «Том Пейн, лучше признайся, что побежден, и зови на помощь, иначе останется тебе только одно — сознаться в спровоцированном убийстве».

Как выяснилось, жаловаться мне не пришлось. Меня вызвал на ковер сам капитан; Дасти наябедничал на меня первым.

— Барлетт, юный Родс сказал мне, что ты к нему цепляешься. А как выглядит дело с твоей точки зрения?

Я почувствовал, что вот-вот взорвусь от избытка эмоций. С большим трудом перевел дыхание и попытался успокоиться; капитан явно задавал вопросы не из одного праздного любопытства.

— Не могу сказать, что цепляюсь к нему, сэр, хотя, конечно, мы с ним плохо ладим.

— А рукоприкладства с твоей стороны не было?

— Э-э-э… по правде говоря, ни разу не наподдал ему, сэр. Но мне часто приходилось вытаскивать его из моей койки и тут вряд ли я с ним особо нежничал.

Капитан вздохнул.

— А может быть, тебе и следовало наподдать ему хорошенько. Конечно, без моего ведома. Ладно, расскажи-ка мне все поподробнее, постарайся быть откровенным и ничего не упустить.

Ну, я и рассказал. В общем, все это были мелочи, и мне даже стало как-то стыдно… у капитана было множество несравненно более важных дел, чем выслушивать, каждый ли день мне приходится отскабливать грязь в умывальнике, прежде чем мыть лицо, или нет. Тем не менее капитан слушал очень внимательно.

Однако, вместо того чтобы как-то откомментировать услышанное и, возможно, намекнуть мне, что такой дылда мог бы и получше управиться с этаким шибздиком, капитан просто сменил тему разговора.

— Барлетт, ты видел ту картину, которую Дасти нарисовал для сегодняшнего номера корабельной газеты?

— Да, сэр. Шикарная штука, — пришлось признать мне. Это была зарисовка результатов сильнейшего землетрясения в Сантьяго, которое случилось уже после нашего старта с Земли.

— М-м-м… Нам приходится делать вам, людям, обладающим особыми талантами, определенную скидку. Юный Дасти полетел с нами только потому, что он единственный мыслечитчик, способный принимать и передавать изображения.

— А… а это важно, сэр?

— Может оказаться важным. Правда, мы выясним это, только когда возникнет необходимость применить подобное свойство. Но вполне возможно, от него будет зависеть само наше существование. Иначе я бы никогда не позволил этому испорченному до мозга костей отродью ступить на борт моего корабля. — Капитан нахмурил брови. — Однако доктор Деверо не считает Дасти патологическим случаем.

— Э-э-э… Я же не утверждал, что он сумасшедший, сэр.

— Будь добр, помолчи и выслушай меня внимательно. Деверо говорит, что у мальчишки неустойчивая личность: с одной стороны — ум, который сделал бы честь любому взрослому, а с другой — страшная отсталость в социальном смысле. Его пристрастия, его шкала ценностей такие же, как у ребенка лет пяти, но они скомбинированы с могучим мозгом. Более того, доктор Деверо утверждает, что ему удастся заставить детскую часть личности Дасти повзрослеть; говорит, что готов спорить на свой диплом.

— И что же? Извините, я хотел сказать «да, сэр!»

— А то, что тебе следовало бы отлупить его как следует. Вся беда с этим парнем, что его родители,