Фантастика 2026-133 - Хелена Руэлли

– Я шел сюда с тех пор, как осветилась моя струна. С тех пор, как был создан наш мир. И мой путь отмерен не днями, а шагами.

– Где ты был, когда погасла Старая луна?

– Я был Акмеон.

– Где ты будешь, когда погаснет Большая луна?

– Я буду Акмеон.

– Где мы все будем, когда погаснет Малая луна?

– Мы вспомним свое одиночество.

Пилнгар опять вытянул руки. Повторил омовение. И шагнул вперед, к столу.

Я, затаившись, слушал обмен обрядовыми фразами. Не пытался разгадать их значения, но внимательно следил за всем, что делает старик. А он по-прежнему обращался к старухе. На девушку даже не смотрел. Да и Азгалика вела себя так, будто вопросы задавала именно она.

Из пролома к нам заглядывал Теор. Сжимал в руках снятый с ремня хлястник. Судя по отблескам, падавшим в зал с улицы, личины не остановились – кружили вокруг дома неизменным строем.

Азгалика подошла к столу. Достала из складок дханты плоский мех, горлышко которого было туго перевязано кожаным шнуром. Только сейчас я заметил у старухи две кистевые сигвы: на правой кисти – рассеченная клинком Большая луна, на левой – три полых кружка, лежащих на сетке мелких ячеек.

– Гуар адир адор. Аваа Гуир дор, – неспешно говорила девушка, пока Азгалика раскручивала шнур на мехе. – Ногро’мо ату-ила. Унди’и дор а. Аиаватур ор на Таир, ан таиакарат. Аваа Гуир дор.

Не удержавшись, я шагнул к Миалинте. Шепотом спросил:

– Ты знаешь этот язык?

– Я… не знаю. – Мне показалось, что в голосе Миалинты скользнуло раздражение. – Думаю, это ноагрил. Запрещенный язык. Старый язык, который не стоит вспоминать. И который не стоит слушать.

– Кажется, я уже слышал эти слова.

– Нет.

– Что?

– Ты не мог их слышать.

– Но там…

– Тише. Смотри.

Азгалика разлила содержимое меха по четырем плошкам. Едва она отошла от стола, девушка замолчала. Потом, помедлив, произнесла одновременно с тем, как старуха подняла руку:

– Твоя первая чаша.

– Была моей последней чашей, – отозвался Пилнгар и занес ладони над первой плошкой.

Замер.

Беззвучно шевелил губами, чуть покачивался. Перевел ладони ко второй плошке. Опять замер. Так повторилось четыре раза, прежде чем Пилнгар торжественно, с дрожью промолвил:

– Я и есть вода. Первая и последняя.

Поднял плошку и в несколько глотков осушил ее.

– Твое первое одеяние, – тут же произнесла девушка – одновременно с тем, как Азгалика указала на деревянную раму с костюмами.

– Было моим последним одеянием. – Казалось, что Пилнгара трясет.

На дрожащих ногах он приблизился к раме. Поочередно поднес ладони к каждому из костюмов. Стоял перед ними чуть дольше, чем у стола. Наконец выдавил:

– Я и есть ткань. Первая и последняя.

Снял костюм с креплений. Неверными руками стал натягивать его на себя, путаясь в подкладке, полах, завязках, во множестве нитей и веревочек.

Азгалика едва приметно улыбнулась, а девушка уже произнесла:

– Твоя первая обувь.

Старик не успевал. Явно вспотел. Его била дрожь.

Костюм никак не поддавался. Кое-как нацепил его, перекрутил пояс и заторопился к расставленным на полу четырем парам одинаковых ботинок на высокой деревянной подошве.

Выбор повторился. Дальше перешел на кинжалы, головной убор, перстень. И с каждым разом Пилнгар действовал все менее уверенно. Успевал только выговаривать:

– Я и есть движение. Первое и последнее.

– Я и есть кровь. Первая и последняя.

– Я и есть мысль. Первая и последняя.

– Я и есть знание. Первое и последнее.

Голос изменял старику, срывался. Последнюю фразу Пилнгар произнес лишь с третьей попытки. Его знобило. Осунувшееся восковое лицо покрывала пленка пота, на которой тихими бликами играл свет.

Неожиданный гул заставил меня вздрогнуть. Я не сразу понял, что именно происходит. А это десятки личин, собравшихся снаружи, остановились и единым звуком затянули глубинный горловой звук – будто его издавали не женщины, а басовые трубы-архнаиды, возвещавшие упокоение в священной земле.

Пилнгар, едва стоявший на высоких подошвах, нелепый в своем одеянии, выпрямился. Поднял левую руку. Распрямил ладонь. Пошатнулся, но удержал равновесие. Поднес клинок к ладони.

– Каждому пусть воздастся, – прохрипел он неожиданно севшим голосом и рассек кожу.

Но крови не было.

Ни одной капли.

Пилнгара передернуло так, что тканая, перехваченная ремешками шляпа сползла ему на лицо, а затем, ударившись о руки, упала в ноги, на каменный пол.

Старик вновь полоснул себя кинжалом – на сей раз вложив всю силу. Я отчетливо видел, как сталь глубоко вошла в его ладонь.

Но крови не было.

Старик сжал кулак.

Ни единой капли.

– Ты обрел то, что искал, – спокойно произнесла девушка с повязкой на глазах. И развернулась к лестнице.

Азгалика беззвучно усмехнулась. Убрала мех под дханту. Сделала шаг от стола и вдруг повернула голову ко мне и Миалинте. Вначале посмотрела на Мию. Затем на меня. Холодная пропасть черных зрачков. Бездонные колодцы чего-то чужого, лишенного жизни. Не выдержав взгляда, я закрыл глаза. И почувствовал, как Миалинта стиснула мою ладонь – отчаянно, до боли.

Мы так и стояли, а старуха и девушка, сопровождавшая ее, поднимались по лестнице.

Испытание окончилось.

Когда я открыл глаза, Пилнгар стоял на коленях. Покачивался. Что-то бормотал. Вытянул руки. Опустил их на пол и, скользя по шершавому камню, простерся. Замер.

Из пролома выглянул Теор:

– Они уходят.

Эрза отослала Феонила наверх занять караул.

Громбакх о чем-то тихо переговаривался с Тенуином.

– Что теперь? – спросил я Миалинту.

Она по-прежнему сжимала мою руку.

– Не знаю.

Прошло не меньше получаса, прежде чем мы рискнули подойти к Пилнгару. Не хотели прерывать его молитв.

– Он молчит, – с сомнением проговорил охотник. – Эй, ты там живой? – нехотя ткнул его пальцем в плечо. – Ну как, выход открыт?

Старик не ответил.

– Он… – с замиранием прошептала Эрза.

– Эй! – громче позвал охотник и еще сильнее ткнул старика. Затем дернул за плечо. Потянул было за руку, но, вскрикнув, отскочил.

Рука Пилнгара легла как-то неестественно, будто изогнувшись дугой.

– Вот мерзость…

Громбакх выставил топор. Подсунул его под старика.

– Ты чего?! – Эрза хотела его остановить.

Одним рывком охотник перевернул старика, и теперь уж мы все отшатнулись.

Лицо Пилнгара покрывали глубокие черные язвы. Под струпьями щек виднелись желтые зубы и черный разбухший язык. Шея раздулась. Глаза затекли бурой слизью.

Старик был мертв.

Глава 8

Азгалика

Уничтожив благие племена Зиалантира, переселенцы показали не храбрость, а страх. Убивает тот, кто боится: чувствует ущербность и тщетно силится восполнить себя силой. Треоглунцы надменно возвысились на ими же возведенном троне, но и сегодня достойны лишь