"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

Он положил перед ним лист.

— И вот ещё. В марте, при первом осмотре бумажки, я показывал её Лунёву и просил объяснить, как она сделана. Он объяснил и тогда же сказал мне, что у него дома полтора пуда типографского шрифта.

— Он сам сказал?

— Сам, — сказал Морозов. — И просил записать, что сказал. Я записал в тот же вечер.

Шумский взял запись и прочёл.

— Александр Петрович. Вы понимаете, что это выглядит?

— Понимаю, — сказал Морозов. — Это выглядит так, будто человек заранее подготовил себе объяснение. Я это записал именно затем, чтобы вы это видели.

Он встал.

— Иван Никитич, я прошу об одном: отстраните меня от этого дела письменно, с изложением причины. Не из осторожности, а чтобы через год никто не сказал, что я вёл дело, в котором заинтересован.

Шумский отстранил его тридцатого мая, письменно, с изложением причины.

Дело он взял себе.

Дни между отстранением и обыском Морозов после называл самыми дурными за одиннадцать лет службы.

Он ходил на работу, вёл четыре своих дела и не знал ничего.

Он не имел права спрашивать и не спрашивал.

И впервые за одиннадцать лет оказался с той стороны, с какой за эти годы побывали сотни людей, приходивших к нему: он ждал.

Он записал это тридцать первого мая:

«Второй день не знаю, что дѣлается по дѣлу.

За одиннадцать лѣтъ ко мнѣ приходили и спрашивали: что съ моимъ? И я отвѣчалъ: идётъ слѣдствіе.

Нынче понимаю, чего сія фраза стоитъ.

Она означаетъ: я знаю, а вы нѣтъ, и знать вамъ не положено.

И всякій разъ она вѣрна и всякій разъ невыносима».

Обыск у Лунёва произвели второго июня.

Морозов узнал об этом на другой день, и узнал от самого Шумского, который пришёл и рассказал — рассказал прежде, чем спросили.

При обыске нашли: полтора пуда типографского шрифта в трёх ящиках, наборную кассу, две банки краски, инструмент и семь фунтов свинца в чушках.

Клише не нашли.

Печатного станка не нашли.

Готовых бумажек не нашли.

— И что вы полагаете? — спросил Морозов.

— Я полагаю, что это ничего не доказывает, — сказал Шумский. — И полагаю, что всякий следователь на моём месте счёл бы это доказательством.

— Отчего?

— Оттого, что у человека дома шрифт, краска и свинец, — сказал Шумский. — А деньги печатают шрифтом, краской и свинцом.

Лунёва задержали четвёртого июня.

Морозов узнал об этом не первым и не от Шумского: ему сказали в отделе, между делом, как говорят о деле, к которому человек не имеет отношения.

Он вышел на лестницу и постоял там.

За одиннадцать лет в этом веке он трижды оказывался в положении, когда знакомого ему человека брали по его же делу: Гарин в тринадцатом, Лунёв в двадцать третьем и — если считать дом на Владимировской — все одиннадцать в восемнадцатом.

Всякий раз он поступал одинаково: не вмешивался, покуда не имел доказательства.

И всякий раз это давалось тяжелее предыдущего.

Морозов узнал об этом в отделе и в тот же час поехал домой, а после — на Владимировскую.

В доме стояла та тишина, какая стоит там, откуда увели человека.

Он поговорил с Зыряновым и с Натальей Ивановной, поговорил недолго и уехал, ничего не обещав.

Дом на Владимировской за эти дни Морозов посетил дважды и оба раза недолго.

Обитателей его к двадцать третьему году оставалось семеро из девяти: умерли Марья Тимофеевна в двадцать первом и старшая из саратовских сестёр в двадцать втором.

Внук Марьи Тимофеевны, которому шёл восемнадцатый, работал на мельнице и жил там же, в общежитии.

Зырянов держал мастерскую и с двадцать второго года платил патент.

Наталья Ивановна шила.

Устинья — та, что заговорила в двадцатом, — работала при доме и с посторонними по-прежнему молчала.

Из тридцати одного вселённого в двадцатом году к двадцать третьему осталось девятнадцать: прочие разъехались, как только стало можно.

Дом сделался обыкновенным.

И Морозов, приезжая туда, отмечал всякий раз одно: за четыре года никто из вселённых так и не узнал, кто эти семеро и отчего они живут вместе.

А вечером сел и стал думать.

Он думал так, как думал всегда, — на бумаге, в двух столбцах.

За то, что это Лунёв.

Приметы подходят. Шрифт есть. Краска есть. Ремесло то самое. Живёт скромно, но за последний год купил зимнее пальто и швейную машину — последнее Морозов знал и не мог не записать.

Против.

Он рассказал о шрифте сам, за два месяца до подозрения, и просил записать.

Он объяснил Морозову, как сделано клише, — то есть дал следствию то, чего у него не было.

У него нет станка, а червонец печатают на станке.

И последнее, которое Морозов записал и подчеркнул:

«Онъ работаетъ въ кооперативной типографіи и получаетъ девятнадцать рублей.

Человѣкъ, печатающій червонцы, имѣетъ въ мѣсяцъ сотни.

А Лунёвъ второй годъ ходитъ въ той же шинели и въ январѣ занималъ у Зырянова три рубля до жалованья».

Он посмотрел на оба столбца и понял, чего в них нет.

В них не было главного.

Он не спросил себя, кому нужно, чтобы приметы указали на Лунёва.

Он проверил и то, чего проверять не хотелось: не мог ли Лунёв.

Он сделал это честно и по порядку, каким проверял всякого.

Мог ли по умению — мог, и лучше прочих в городе.

Мог ли по средствам — станка у него не было, и купить его он не мог: тигельный станок стоил в двадцать третьем году дороже, чем Лунёв зарабатывал за три года.

Мог ли по времени — типография работала в две смены, и Лунёв был на виду по двенадцать часов.

Мог ли по бумаге — нет: в кооперативной типографии документной бумаги не держали вовсе.

Это последнее Морозов установил в тот же вечер и записал:

«Бумага. Онъ не имѣлъ къ ней доступа.

Сіе я установилъ прежде, чѣмъ узналъ, что бумага — документная.

И сіе есть единственное, что я въ семъ дѣлѣ сдѣлалъ вовремя».

Морозов вернулся к описанию, данному Кацем, и перечитал его.

«Лет пятидесяти. Худой. В очках. Руки в краске».

Он перечитал протокол целиком и нашёл то, чего не заметил в первый раз.

Кац дал это описание не сразу.

Первые два часа он говорил, что человека не помнит: приходил вечером, в темноте, лица не разглядел.

А приметы дал под конец, после того как ему