"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

Морозов записал это и подчеркнул дважды.

За десять лет он видел это тридцать раз: человек, которому объяснили, что от подробностей зависит его участь, вспоминает подробности.

И вспоминает их такими, какими, по его разумению, они должны быть.

Наборщик должен быть худ, в очках и с руками в краске.

Так его нарисовал бы всякий.

Он написал это ночью, на пяти листах, и переписывал дважды.

Первый раз вышло дурно: он писал как защитник.

Он перечёл и увидел в собственном тексте то, что за одиннадцать лет вычёркивал у других: слова «несомненно», «очевидно» и «всякому ясно».

Всякий раз, когда он находил эти слова в чужом заключении, он знал, что там, где они стоят, доказательства нет.

Он переписал набело.

Во втором виде это была не защита, а разбор: что в показании свидетеля подлежит проверке и как проверить.

И ни разу — ни в одной строке — он не написал, что Лунёв невиновен.

«Я сего не знаю, — записал он в тетради. — Я знаю только, что примѣты, данныя такимъ образомъ, ничего не стоятъ.

И ежели черезъ мѣсяцъ окажется, что сіе всё-таки онъ, — мое возраженіе останется вѣрнымъ, а онъ виновнымъ».

Утром пятого июня Морозов пошёл к Шумскому и изложил.

Шумский слушал и записывал.

— Иван Никитич, я понимаю, как это выглядит с моей стороны, — сказал Морозов под конец. — Я отстранён и прихожу защищать знакомого.

— Выглядит скверно, — согласился Шумский.

— Оттого я и прошу: проверьте сами и не по моему указанию. Спросите Каца заново и спросите не о приметах, а о другом.

— О чём?

— Спросите его, — сказал Морозов, — какого роста был человек и с какой руки он передавал пачку.

Глава 4 (134)

Шумский спросил Каца шестого июня и спросил так, как советовал Морозов.

Он не стал переспрашивать о приметах.

Он спросил о трёх вещах: какого роста был человек сравнительно с самим Кацем; какой рукой подавал пачку; и что при этом делал левой.

Кац ответил.

Он сказал, что человек был выше его на голову.

Сам Кац был роста среднего, два аршина пять вершков.

Значит, тот — около двух аршин девяти.

Лунёв был два аршина четыре с половиной вершка.

— И это всё? — сказал Морозов, когда Шумский принёс ему протокол.

— Нет, — сказал Шумский. — Есть второе.

Кац показал, что пачку человек подавал левой рукой и что правую держал в кармане всё время, покуда стоял.

— Всегда?

— Все шесть раз, — сказал Шумский.

Морозов положил протокол и посидел.

— Иван Никитич. Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю, — сказал Шумский. — У него с правой рукой неладно.

Шумский пришёл к Морозову с этим протоколом вечером шестого и сказал первое, что сказал бы всякий:

— Александр Петрович, это ещё не значит, что не он.

— Не значит, — согласился Морозов.

— Рост свидетель мог напутать.

— Мог.

— И про руку тоже.

— И про руку, — сказал Морозов. — Иван Никитич, я вам скажу, как это следует читать, и читать надлежит осторожно.

Он придвинул лист.

— Приметы, названные первыми, — возраст, худоба, очки, краска, — свидетель мог сложить сам из того, что ему казалось. Это приметы, какие всякий назовёт про наборщика.

— А рост и рука?

— А рост и рука — это то, чего он назвать не мог, — сказал Морозов. — Про рост он сказал сравнением с собою, а не в вершках. Про руку — что тот прятал правую и подавал левой.

Он положил перо.

— Такое не выдумывают, когда стараются угодить. Такое вспоминают.

Лунёва освободили девятого июня.

Он просидел пять суток и вышел без всякого объяснения, с бумагой, в которой значилось «за неподтверждением».

Морозов встретил его и довёз до Владимировской.

Дорогой Лунёв молчал, а у ворот сказал:

— Александр Петрович. Я на вас не в обиде.

— Егор Фомич...

— Погодите, — сказал он. — Я вам скажу одно. Я пять суток сидел и думал: вот, я двадцать лет наборщик, и оттого меня взяли. А после подумал иначе.

— Как?

— Что ежели бы не вы записали в марте, что я сам про шрифт сказал, — сидеть бы мне не пять суток, — проговорил Лунёв. — Мне это следователь читал. Он сказал: вот, у вас в деле есть бумага, что вы сами про шрифт сообщили за два месяца.

Он помолчал.

— Я, Александр Петрович, тогда не понимал, зачем просил вас записать. А нынче понял.

Дальше искали человека с больной правой рукой.

Это был признак, с которым за десять лет Морозов работал трижды и всякий раз считал его лучшим из всех: увечье не спрячешь и не переменишь.

Круг определился за неделю.

И здесь Шумский сделал то, чего Морозов за одиннадцать лет не сделал ни разу и о чём после написал в тетради с уважением.

Он никого не вызывал.

Он рассудил так: человек, которого вызывают в уголовный розыск посмотреть руки, догадается о причине в тот же час, и если он тот самый — исчезнет.

Оттого он послал двоих в четыре типографии под видом проверки по трудовой части: списки, разряды, ставки.

Проверяющий разговаривал со всяким работником по одной минуте и требовал расписаться в ведомости.

Расписывались все — при нём, за столом, у него на глазах.

Тому, у кого с правой рукой неладно, расписаться и не показать этого нельзя.

Морозов, услышав об этом, сказал:

— Иван Никитич, этого я не придумал бы.

— Отчего?

— Оттого, что я одиннадцать лет думаю, как посмотреть. А вы подумали, как заставить показать самому.

Печатников и наборщиков в городе было сорок три, и всех сорока трёх Шумский с людьми проверили за десять дней — не по приметам, а просто: у всякого посмотрели руки.

Больная рука нашлась у одного.

Печатник городской типографии, человек пятидесяти одного года, у которого правая кисть была искалечена машиной в девятьсот девятом году: недоставало двух пальцев.

Его проверили и отбросили за три дня: он в апреле и мае лежал в больнице с воспалением лёгких и выйти не мог.

И тогда Морозов, которого к делу не допускали и с которым Шумский по-прежнему советовался, сказал:

— Иван Никитич. Мы ищем не там.

— Отчего?

— Оттого, что